Музыка в православии

Христианская музыка: от ангелов до рокеров

Сегодня о музыке, церковной и светской — книги и лекции о ней и записи музыки, которые есть у нас в медиатеке

Писание и Святые отцы: зачем нужна музыка

Псалмопевец поет: «Пойте Богу нашему, пойте, пойте Царю нашему, пойте. Ибо Царь всей земли – Бог, пойте разумно!».

«Хвалите Бога во святыне Его, хвалите Его на тверди силы Его. Хвалите Его по могуществу Его, хвалите Его по множеству величия Его. Хвалите Его со звуком трубным, хвалите Его на псалтири и гуслях. Хвалите Его с тимпаном и ликами, хвалите Его на струнах и органе. Хвалите Его на звучных кимвалах, хвалите Его на кимвалах громогласных. Все дышащее да хвалит Господа! Аллилуия».

Григорий Нисский учил: «музыка есть ни что иное, как призыв к более возвышенному образу жизни, наставляющий тех, кто предан добродетели, не допускать в своих нравах ничего немузыкального, нестройного, несозвучного, не натягивать струн сверх должного, чтобы они не порвались от ненужного напряжения, но также и не ослаблять их в нарушающих меру удовольствиях: ведь если душа расслаблена подобными состояниями, она становится глухой и теряет благозвучность. Вообще музыка наставляет натягивать и отпускать струны в должное время, наблюдая за тем, чтобы наш образ жизни неуклонно сохранял правильную мелодию и ритм, избегая как чрезмерной распущенности, так и излишней напряженности».

Иоанн Златоуст: «ничто так не возвышает душу, ничто так не окрыляет ее, не удаляет от земли, не освобождает от телесных уз, не наставляет в философии и не помогает достигать полного презрения к житейским предметам, как согласная мелодия и управляемое ритмом божественное песнопение».

Философия музыки

«Конец времени композиторов» Владимира Мартынова — философская книга о музыке. Название отсылает к основной теме современной мысли — «смерти…»: автора, Бога и пр., то есть конца метанарративов, преодоления метафизики. Мартынов — выдающийся современный композитор; понятно, почему «композиторство» стало для него главным «примером» — но именно примером: после выхода книги он не раз «ворчал», что дело не в «композиторстве», что ему, наверное, надо было написать книги «Конец времени романистов», «Конец времени живописцев» и т. д., чтобы его наконец поняли.
Итак, книга посвящена «концу…» как главной теме современности — но раскрыта она весьма нетривиально: конец может означать начало; смерть композиторства не означает смерть музыки. Мартынов — христианский голос в постмодернистской мысли.

Предлагаем его же «’’Музыкальную антропологию’’ и другие лекции и интервью». Мартынов читает курс «Музыкальная антропология» в МГУ, хотя конкретно эти лекции были прочитаны в Воронеже. По ссылке — несколько других лекций и интервью.

«Беседы, исследования, размышления» Арво Пярта — другого выдающегося современного православного композитора. В этой книге собранны его речи, беседы с ним, статьи о его творчестве.

Статья великого богослова Владимира Лосского «Богословские основы церковного пения».

«Бог после метафизики» Мануссакиса — здесь проводиться попытка разобрать, как Бог является зрению, слуху и осязанию. В части, посвященной слуху, Мануссакис много говорит о музыке.

Эти книги, кажется, сможет освоить и читатель, далекий от музыки и философии — чего не скажешь о работах Лосева:
— «Музыка как предмет логики» — фундаментальный труд с итоговой формулой: «музыка — это Число во Времени»,
— «О музыкальном ощущении любви и природы», «Два мироощущения из впечатлений после «Травиаты»», «Очерк о музыке», «Философский комментарий к драмам Рихарда Вагнера», «Мировоззрение Скрябина».
Все эти работы объединены в сборнике «Форма-Стиль-Выражение».

«Русские ночи» Одоевского. Одоевский — один из немногих русских мыслителей, писавших о музыке. В этом его романе можно много найти размышлений о музыке — как и в художественной форме, так и в чисто философской.

Богослужебная музыка

Об истории богослужебного пения прекрасно писал композитор и философ Владимир Мартынов — в своих книгах: «История богослужебного пения» и «Культура, иконосфере и богослужебное пение Московской Руси».

В книге Бычкова «Эстетика Отцов Церкви» в главе «Ритм» — много интересного о святоотеческом отношении к музыке. В книге того же автора «Русская средневековая эстетика» в главе»Становление наук о искусствах» помимо прочего вы узнаете о русском среденевековом понимании музыки, как и почему оно ушло в прошлое и что его заменило.

«Богослужебное пение Русской Православной Церкви» Гарднера — классический, фундаментальный труд, без коего невозможно себе представить изучение её предмета. Хотя книга написана в середине XX века, её полнота и обстоятельность никем не превзойдены.

Специально к нашей подборке недавно добавили три моногарфии о музыкальной культуре Древней Руси —Владышевской, Мещериной и Кутузова.

Лекция «Очерк истории древнерусского церковного пения». Вероника Григорьева рассказывает о византийских и южнославянских истоках древнерусского церковного пения и этапах его становления. Лектор демонстрирует древние памятники с богослужебными текстами, начиная с наиболее ранних — сохранившихся до наших дней книг XI века, по которым можно проследить эволюцию источников церковного пения.

«О церковном пении» Сергей Фуделя — небольшой текст о богословии церковного пения, проникнутый беспокойством об обмирщении церковной мызыки.

«Церковная музыка» — глава из книги Илариона (Алфеева) «Православие»: о богослужебном пении и колокольном звоне.

Встреча с Иулианией (Денисовой) — регентом и автором множества песнопений.

Понятно, что с богослужебным пением связаны гимнографы — хотя это скорее рубрика «литература», а не «музыка». Вот три книги о них: «Церковные песнетворцы» Петровской, «Господу помолимся. Размышления о церковной поэзии и молитвах» Чистякова, «Исторический обзор песнопевцев и песнопения греческой церкви» Гумилевского.

Классическая музыка и немного рока

Великолпеный лекционный курс игумена Петра (Мещеринова) «История музыки»: от возникновения западноевропейской музыки до Генделя. Большинство лекций посвящено Баху. Баху же посвящена отдельная лекция отца Петра «Богословие в звуках».

Баху так же посвящена статья Оливье Клемана.

«Песнь восхождения» — программа радио «София», посвященная музыке. Чтение самой разной литературы, связанной с музыкой, обсуждения, музыкальные произведения, рассказы о композиторах и музыкантах.

В программе «Библейский сюжет» было много выпусков посвященных композиторам:
— Россини
— Лист
— Верди
— Бетховен
— Глинка
— Григ
— Берлиоз
— Вивальди
— Дебюсси
— Рахманинов
— Брамс
— Шуман
— Мендельсон
— Стравинский
— Мусоргский
— Гайдн
— Гендель
— Бриттен

На тему «Православие/рок» читайте: Петра (Мещеринова) «О Церкви, культуре и рок-музыке». Также можете посмотреть весьма и весьма спорную, но интересную лекцию рок-музыканта Сергея Калугина «Рок-музыка: в поисках Бога».

Музыкальная часть медиатеки Предания.ру

И — собственно музыка, наш музыкальный архив, хранимый и пополняемый нашими музыкальными редакторами Вадимом и Светланой Пиктами:

— Богослужебное пение
— Колокольные звоны
— Песнопения поместных церквей
— Классическая музыка
— Авторская песня
— Эстрадная песня
— Этно, фольклор, народная музыка
— Духовные канты, стихи, песни, романсы
— Современная вокальная и инструментальная музыка
— Для детей

Подписывайтесь на канал Предание.ру в Telegram, чтобы не пропускать интересные новости и статьи!

Присоединяйтесь к нам на канале Яндекс.Дзен!

Автор статьи: Владимир Шалларь

Редактор медиатеки «Предание.Ру»

  • ТЕАТР И РЕЛИГИЯ

    Отношения театра и религии в истории человечества удивительны и взаимосвязаны. И театр, и религия вышли из одного таинственного источника и поначалу развивались в неразрывном единстве, а позже – то расходились до полного и страшного противостояния, то вновь сближались.

    Обряд как театр или театр как обряд?

    Религиозные обряды первобытного человека, священнодействия, связанные с мольбой об удаче на охоте или о ниспослании дождя, о защите от злых духов были первыми «постановками», спектаклями, предназначенными для богов. Исторические свидетельства – наскальные рисунки африканских бушменов или маски индейцев племени чероки – говорят нам, что подражание животным, танцы и разыгрываемые сцены охоты существовали как сложившиеся формы символического поведения, театрализованной ритуальной жизни наших предков.

    Восточные театры, как драматические, так и кукольные – индийские, индонезийские, китайские, японские — и до сих пор сохранили отголоски обрядовых ритуальных действ. Например, в индийских языках нет отдельных слов для обозначения понятий «танец» и»драма». БХАРАТ НАТЬЯМ – танцевальный стиль индуистких храмов Южной Индии, имел сценарии храмовой танцевальной драмы. Духовное содержание передавалось при помощи условных жестов и взглядов. Считается, что этот вид театра возник за два тысячелетия до появления древнегреческого (афинского) театра.

    Религиозные действа изначально использовали все средства, которые сегодня мы считаем безусловной принадлежностью театра – это маска, костюм, грим, это приспособления для изменения голоса, позже трансформировавшиеся в пищик кукольника (им «разговаривает» Петрушка), наконец, это вера в предлагаемые обстоятельства! Служители индуизма, египетские и древнегреческие жрецы применяли всевозможные театральные эффекты, зрительные и слуховые – визуализация религиозных обрядов, оживление статуй, «чудо» – подобные вещи стали отправной точкой развития театральной техники. Собственно, театральные эффекты и приемы так или иначе всегда присутствовали в ритуалах и обрядах и продолжают использоваться практически всеми известными религиями.

    Театр или храм?

    Взаимовлияние религии и театра происходило, конечно, не только на уровне форм, но на самых глубинных уровнях – языка, эмоциональной включенности, достижения катарсиса. Устройство храмов и театральных зданий имеет несомненное сходство: «зрительская часть»,»портал», «закулисье» в театре – притвор, неф и алтарь в церкви. Это явно родственные структуры: Слово «явление» означает и религиозное чудо, и картину сценического представления. А само СЛОВО как таковое – первостепенно в любом вероучении, равно как и в драматическом театре.

    Поскольку театр был мощнейшим инструментом воздействия, церковь не могла не использовать его. Если же театр выходил из-под контроля – запрещала, уничтожала. Христианство, став к концу IV века господствующей религией в Римской империи, надолго оказывается под покровительством и даже под опекой государственной власти. В VI в. под давлением церкви были официально запрещены все театры – за излишнюю свободу мышления и языка.

    И в течение несколько веков европейский театр просто не существовал. Уличные актеры, танцоры и фокусники, канатоходцы и дрессировщики со своими зверями, конечно, бродили по дорогам Европы, по ярмаркам и деревенским праздникам, но расцветом искусства это не назовешь. Однако, по словам чеховского персонажа, «без театра нельзя». И церковь сама возродила театр – но уже религиозный театр в буквальном значении этого термина. То есть театр служил церкви, существовал в рамках христианской религии. Это произошло в IХ в., с возникновением литургической драмы. Дабы привлечь и образовать прихожан, священники стали включать в церковную службу сценки из жизни и учения Христа.

    Признано, что первой литургической драмой был эпизод Евангелия, когда три Марии пришли ко гробу Христа, и ангел возвестил им о Его воскрешении. Роли Марий исполняли священники, используя наплечные платки, так называемые акмиты, – так они обозначали женскую одежду. Исполнялась литургическая драма на латыни, и были разработаны четкие режиссерские указания по выходам, мизансценам, репликам и стилю исполнения — величавому и торжественному. С течением времени выделились два вида литургических драм: пасхальный и рождественский. В рождественский цикл входили сцены шествия пророков, предрекающих рождение Христа, поклонение пастухов божественному Младенцу, поклонение волхвов, сцена с Иродом, а также плач Рахили по убиенным младенцам. В семнадцатом веке из этого цикла литургической драмы произошел вертеп — славянский кукольный рождественский театр, канонический текст которого включает все эти эпизоды.

    Церковь как двигатель технического прогресса

    Представления в церкви резко усовершенствовали постановочную технику – придумывались подъемные механизмы для вознесения Христа, эффекты исчезновения в люках, двигалась по небу Вифлеемская звезда. Вскоре популярность этих зрелищ так возросла, что и зрителям, и «артистам» стало тесно. Кроме того, стал меняться характер представлений, приобретая все более мирской оттенок. В результате в 1210 г. Папа римский Иннокентий III издал Указ о запрещении показа литургических драм в церквах.

    С паперти на улицу…

    Из церкви театр перебрался на паперть, а потом и вовсе на улицы. Участвовать в этих представлениях мог теперь и простой народ – в силу нехватки актерского состава. И сюжеты, оставаясь религиозными, обрастали шутками, комическими эпизодами, представления уже не так жестко привязывались к церковным праздникам, а могли происходить и во время торговых ярмарок. Хотя в представлениях пел церковный хор, главные роли исполняли священники, декорации и реквизит принадлежали церкви, но участие широкой публики повлекло отказ от латыни, а библейские сцены игрались с большой долей импровизации на бытовые темы. Этот вид представлений назывался полулитургической драмой. Самая известная полулитургическая драма — «Действо об Адаме» (середина ХII в.).

    В ХIII в. возник еще один жанр религиозного театра — миракль. Сюжеты его уже не заимствовались целиком и полностью из Евангелия, а извлекались из апокрифов и легенд.

    И вот тут-то мы впервые встречаемся с авторскими пьесами. Тема первого известного миракля, написанного трувером из Арраса Жаном Боделем – «Игра о святом Николае» (1202), связана с крестовыми походами. И хотя пьеса носила абсолютно идеологический характер, призывая христиан под знамена крестовых походов и обещая покровительство святого Николая, но бытовые сцены здесь занимали уже примерно половину общего действия.

    В средние века основными авторами-драматургами являлись священнослужители – в силу образования, направленности ума, да и позже увлечения театром не миновали многие церковники. Герцог Арман-Жан дю Плесси, более известный как кардинал Ришелье, гордился своими пьесами не менее, чем государственными делами. Даже построил для их представления специальный театр.

    Стоглавый собор в авангарде театра

    Собственно, в иные времена знание театрального дела для духовных лиц было насущно необходимым. Скажем, в России Стоглавый собор Русской православной церкви в 1551 году возложил на духовенство обязанность создавать духовные учебные заведения. И в тоже время – повсеместно утверждать идею религиозно-государственного единства. Вот задача! Самым эффективным средством для достижения этой цели оказался театр. Именно так в России появляются школьная драма и школьно-церковные спектакли, которые ставились в театрах при академиях и коллегиях. Со страниц книг на сценические подмостки переносились аллегорические фигуры, олицетворяющие государство, церковь, античный Олимп, мудрость, веру, надежду, любовь. Изучение латинского языка стимулировалось постановкой пьес на латыни. Педагоги, выступавшие против античного репертуара, находившие его опасным и неудобным, начинали сами писать пьесы.

    «Бедные питомцы академии, составив из себя артели, уходили по разным губерниям и слободским полкам для сбору подаяний. Они представляли диалоги, комедии, трагедии и прочее. Сии хождения называли репетициями».

    Так школьные спектакли были вынесены из стен академии и представлены народу. Школьно-церковный театр сыграл огромную роль в развитии театрального искусства в России. Древнеславянское же название театра – «позорище» – сохранилось в некоторых странах (Сербия) по сей день.

    В Европе ХIV в. полулитургическая драма видоизменилась в мистерию. Религиозная сторона мистерии постепенно стиралась, ее захлестнула стихия зрелищности, юмора, народных традиций.

    Это обусловило и очередное осложнение отношений театра и церкви: к середине ХIV века практически во всех странах Европы показы мистерий были запрещены. Так закончилась средневековая история религиозного театра.

    Много веков они никак не могли разобраться между собой – театр и религия. То призывая театр в свои пределы, то изгоняя, отрезая языки скоморохам, запрещая хоронить актеров на кладбищах (только за оградой), религия словно боролась за духовный приоритет. Потому что эмоциональное и духовное воздействие театра было порой не менее сильным.

    Постановки мистерий обусловили появление первых театральных профессионалов — так называемых братств, осуществлявших всю подготовку и показ спектакля. Возникали театры, не имеющие прямого отношения к церкви.

    К середине ХVI в. европейский театр уже обрел абсолютно самостоятельное культурное значение и не зависел так сильно от религиозной идеологии. Хотя отношения его с церковью по-прежнему бывают непросты. Современная же христианская церковь призывает различать цели и пути искусства – куда оно нас зовет, вверх или вниз?

    Диалог театра и религии продолжается. И, верно, не окончится никогда…

    Он так естественно изображал страдания, что зрители были в восторге. Вдруг актер велел всем замолчать и объявил, что он действительно христианин и не отречется от Господа. За это исповедание святого Ардалиона предали мучительной смерти — сожгли на раскаленной сковороде…

    Сегодня мы живем в другом мире, во внешних своих проявлениях не таком жестоком к христианам. Однако отношения Церкви и театра по-прежнему складываются непросто. В минувшие века Церковь настолько не принимала все, что связано с театром, что актеров даже было запрещено хоронить в церковной ограде. Это было связано с тем, что актеры в те времена совсем не играли по Станиславскому, а изображали языческих богов и богинь, подражая древнегреческим мистериям. Сегодня театр не имеет ничего общего с язычеством, но у некоторых церковных людей, быть может, плохо знакомых с театром в его лучших проявлениях, профессия актера ассоциируется исключительно с лицедейством, с притворством, с ненастоящей, придуманной жизнью. Люди уверены: театр уводит человека от Бога и если ты актер, значит, априори не можешь быть церковным человеком. Справедливо ли такое утверждение? Не является ли оно ложной предвзятостью? Может ли театр, который так часто потрясает наши сердца, всегда и во всем быть делом не богоугодным и душевредным? В чем подлинные искушения театрального ремесла и чем они отличаются от искушений других профессий? Чтобы разобраться в этой непростой теме, мы попросили рассказать о своем опыте взаимодействия с театром двух людей – известного саратовского актера театра Драмы имени Слонова Юрия Кудинова и настоятеля храма в честь Воздвижения Креста Господня г. Хвалынска, священника Виталия Колпаченко. Решаясь на этот диалог, мы хотели протянуть мостик между двумя мирами – церковным и театральным, постарались отставить в сторону стереотипы и взглянуть на проблему глубоко и непредвзято.

    Юрий Кудинов, актер: «Профессия актера — это таинство,
    когда оно очищено живым светом служения»

    Обывательский взгляд на театр и его служителей во все времена был примерно одинаков. Глядя изнутри, признаем: публика не без основания высказывает едкие суждения, вешает ярлыки, высмеивает, ругает, перемывает косточки и т.д. Сценическое искусство уязвимо в своей субъективности и специфике данного коллективного труда. Правда, любая публичная профессия имеет все эти «преимущества» и актёрская не исключение. Актеры — это люди повышенного общественного внимания. Как избыток, так и недостаток этого внимания актёров портит. Порой это происходит быстро, порой годы забвения превращают некогда известного «премьера» в озлобленного на весь мир старика. Изначально профессия актёра находится в непримиримом антагонизме к христианской идее о самоотречении и смирении. Какое смирение, когда есть жгучая потребность самовыражения, жажда ролей и побед, новых спектаклей и фильмов, творческих встреч и новых афиш, интервью и статей! Жёсткая внутрицеховая конкуренция заставляет актёров всегда быть в форме, всегда быть готовым сражаться за место под театральным солнцем. Добавьте к этому закулисье театрального храма, где царят далеко не дружественные слова и взгляды коллег по сцене. Неудовлетворённость и несправедливость здесь преследуют каждого. Спросите любого из актёров — обязательно кем-то или чем-то он недоволен. Неудовлетворённость порождает уныние, а оно жаждет забвения хоть на время, что приводит к известному пороку пьянства. Но чаще всего люди творческих профессий грешат осуждением. Так уж сложилось. Судят коллег, приезжего режиссёра, гастролёров, дебют молодого дарования и т.д. Злорадствуют по поводу «провалившейся» премьеры, мучительно завидуют, если премьера удалась. Практически всё будет против возникшего желания жить благочестиво и уж тем более соблюдать церковный устав. Почему-то в театре очень любят назначать премьеры в день строгого поста, а корпоративные вечеринки в канун двунадесятых праздников. В своём желании вы к тому же рискуете остаться в полной изоляции, особенно трудно будет в гастрольных поездках. Нет, актёров, что «украшают» свои гримуборные бумажными иконками и крестятся перед выходом на сцену немало, но какое это имеет отношение к живому чувству веры? Добавим, что специфика данного труда располагает к часто возникающим влюблённостям, которые перерастают в «романы», а те в свою очередь в семейные драмы, которые нередко заканчиваются человеческими трагедиями. Как сохранить чистоту? Верность любимой? Здесь искушения на каждом шагу.

    Но почему же грешная природа театра так привлекает молодых? Престиж профессии в современном мире не высок. Труд тяжёлый и крайне мало оплачиваемый. Актёров, добившихся признания и житейского благополучия, единицы. Однако приток молодых дарований в театральные школы не ослабевает. Наверное, большинству из них кружит голову дым будущей славы, но есть и те, кто видит в этой профессии возможность служения людям. Посредством своего скромного дара, в союзе с великими классиками: Пушкиным и Гоголем, Достоевским и Толстым, Чеховым и Горьким, — они горят желанием изменить мир. Ну, вот и ответ, а точнее вопрос, найден: Кто ты? С чем ты приходишь в мир? На что ты готов положить свой талант, если таковой случился? Кто-то мечтает проложить свой путь в искусстве («Моя жизнь в искусстве»), а другому не важен этот «свой» след. И если ты выбираешь пройти в театре смиренной и жертвенной дорогой, будь готов к искушениям и ударам судьбы. На деле это значит не искать ролей, не заискивать, не человекоугодничать, отказываться от сомнительных проектов, не принимать участия в пересудах и т.д. Какому театральному руководителю понравится такой строптивый артист?! А это новые проблемы. Всё упование нужно возложить на Бога. Ждать и верить, отказываться и верить, быть с Господом и не сомневаться в Его промысле о тебе. И если уж так случилось, ты — актёр, научись не противопоставлять веру и театр. Главное то, что происходит в твоей душе. С Божьей помощью, пусть даже в таких обстоятельствах, возможно выстроить свою работу, свою жизнь сообразно христианским ценностям. Заповеди можно и нужно соблюдать везде: и дома, и на работе, и в гостях — театр здесь не помеха, скорее даже помощник и хорошая школа живой веры. Замкнуться в себе или спрятать свои убеждения здесь не удастся, да и незачем. Но чтобы выстроить эту гармоничную лестницу личностных ценностей потребуется время, которое поможет взрослению телесному и духовному. Нужно будет немало потрудиться. Почитать святых отцов, постоять на службах, пообщаться со знающими людьми, поездить по святым местам. Но главное — это трезвое и внимательное отношение к своей жизни и таланту. Ниточку веры так легко потерять и так непросто снова найти. Правда есть и короткий путь — это горячая, неудержимая «юношеская» вера, когда вершина твоей цели окрыляет и манит к себе, её свет и чистота освещают твою жизнь так, что тебе не нужно делать насыпь, класть шпалы и рельсы, грузить багаж и отправляться в путь. Один взмах — и ты там. Однако таких счастливчиков мало. Театр — это таинство. Когда оно очищено и освещено действительно живым светом добра и служения людям, тогда театр может стать спасительным пластырем духовного выздоровления общества.

    Фото из личного архива Юрия Кудинова

    Священник Виталий Колпаченко:
    «Театр может стать ступенью к Церкви»

    Я испытывал необъяснимый для себя внутренний дискомфорт, уныние, тоску. До воцерковления тогда еще было далеко, и, тем более, до мыслей о священстве, хотя вера во мне жила. Помню, как наш саратовский преподаватель по актерскому мастерству Римма Ивановна Белякова всегда говорила нам, что когда выходишь на сцену, нужно мысленно сажать в зрительный зал самого дорогого человека, и как это не странно, — может быть, даже кощунственно, я всегда в зал «сажал» Христа…

    Думаю, в театре меня привлекала именно идея служения: донести что-то до людей, изменить мир. Но почему нападали такие почти депрессивные состояния, до сих пор объяснить не могу, может быть, просто душа интуитивно чувствовала, что это всё — не мое. Год прошел в мучениях, как-то не хватало духу уйти самому, а потом меня, наконец, отчислили за непосещаемость. И что самое поразительное, когда это случилось, я испытал такую радость, такое облегчение, что махнул домой пешком через весь город.

    Однако все оказалось не так просто. После окончания университета, будучи увлеченным идеями каких-то постановок, которые хотелось воплотить, я отправился в Москву поступать на режиссуру. И здесь вновь возникло это тягостное внутреннее противоречие: и притягивает, и отталкивает. Я поехал в Троице-Сергиеву Лавру к местному насельнику, иеромонаху Науму, за советом. Свой вопрос я построил так: благословите меня служить Богу искусством театра и кино. А он мне без лишних философствований ответил: тебе не этим надо заниматься. Я принял его слова, как от Бога.

    Мы можем сегодня видеть ни один пример, когда известные актеры, обретая веру, пытаются уйти из профессии, но потом возвращаются. И хотя они это объясняют какими-то объективными причинами, мне все-таки кажется, что возвращение происходит еще и потому, что не до конца в них это перегорело. Думаю, что уходить из профессии трудно тем, кто действительно увидел однажды в этом род служения, а попытавшись уйти, не нашел, как реализовать свое желания служить в каком-то другом деле. Хотя, подчеркиваю: это мои догадки, которые могут быть ошибочны. Мне кажется, что когда актер искренне считает, что можно, условно говоря, доехать из Саратова до Москвы через Иркутск, то в какой-то момент в ответ на эту искренность Господь даст понимание, что такой крюк делать излишне — надо выйти из этого состава дальнего следования и пересесть в прямой поезд «Саратов-Москва». В данном случае я разделяю взгляд Гоголя, утверждавшего, что театр может стать ступенью к Церкви. Если ты чувствуешь, что можешь совмещать свое актерство и свою церковную жизнь, или вообще не чувствуешь, что в твоей жизни одно другому противоречит, то тогда продолжай. А если театр уже взрастил тебя до Церкви, то тогда вылетай из этого «родительского гнезда», чтобы устремиться выше. То есть, на мой взгляд, когда человек предельно искренен с самими собой, то рано или поздно он дойдет до той точки, в которой почувствует потребность сделать выбор.

    Я не говорю человеку, который еще не на той стадии: бросай все, это тебе не нужно. Если мотивация актера — служение ближним, это очень хорошо. Ведь были в этом смысле люди исключительные, которые именно так воспринимали свое дело: Евгений Вахтангов, Михаил Чехов, Андрей Тарковский. Другое дело, что для христианина некоторые актерские техники просто непозволительны. Чтобы коснуться души зрителя, ты должен сопереживать материалу, вжиться в образ. Хотя, конечно, когда актер при этом вживается настолько, что перестает чувствовать грань между своей личностью и образами, в которые он перевоплощается, — это пагубно скажется на его душе. И здесь надо быть очень осторожным, чтобы это не превратилось в болезнь сознания. И возможно в таких случаях тоже стоит задуматься о целесообразности существования в данной профессии, по крайней мере, для христианина. Потому что Богу важна и ценна именно твоя личность в ее чистом виде, без примесей каких-то других — вымышленных и привнесенных насильно «личностей».

    Да и вообще, не стоит христианину рассчитывать на эти техники, а иными словами на свои собственные силы. Живи праведно, живи по-христиански, и Господь, видя твое чистое сердце, даст тебе возможность воздействовать на человека, начнет как бы говорить с ним через тебя (только, конечно, это ни в коем случае не должно становиться самоцелью, потому что такие состояния называются духовной прелестью). Дело в том, что, только изменяя себя, ты изменяешь мир. Я как священник вижу: говоришь человеку один раз, другой раз, десятый раз — он не слышит. «Почему?», — задаешь неустанно вопрос. И находишь его в святоотеческой литературе: только слово очищенного от грехов человека имеет способность к духовному воздействию. А когда люди пытаются какими-то техническими внешними приемами воздействовать на других, они объективно оказываются не способными поразить человека так, что он захочет измениться. Потому что без содействия Божиего, которое возможно только очищенному аскетическим подвигом сердцу, ни слова, ни поступки, разыгрываемые на сцене, в сердечную глубину другого не войдут. Тем более, когда режиссер пытается каким-то образом эпатировать публику, возмущать, запутывать или навязывать зрителям свои извращения, это, по-моему, просто портит театральное искусство.

    Наиболее, как мне кажется, здоровый и правильный театр — когда он является иллюстрацией к литературному или драматургическому произведению, и даже иногда лекцией в театрализованной форме. Мы видим неплохой опыт так называемых, православных театров, где члены труппы подбирают нравственно здоровый репертуар, отказываются в своих постановках от сомнительных техник, эпатажа, от установки на эффект в ущерб содержанию, и помимо всего прочего вместе пытаются вести церковную жизнь. А когда человек в одиночестве, ему в этой среде очень тяжело. Ведь все-таки, на мой взгляд, природа Церкви и природа театра слишком различны.

    Однако все многообразие жизни трудно вместить в какие-то рамки. Каждая судьба, каждая душа индивидуальна. Если даже взглянуть на ответ, полученный мной от отца Наума — я вполне допускаю, что кому-то другому он бы и дал свое благословение. Главное для человека в театре — не играть с самим собой, быть с собой предельно искренним и честным, и тогда Господь выведет на путь спасения. Либо он тебе какую-то нишу в театре дарует, либо ты найдешь единомышленников в своей среде, и из этого единения, возможно, родится что-то новое и душеполезное. Либо Господь просто выведет тебя из театра, если это не ко спасению души.

    Фото Артема Коренюка

    Газета «Саратовская панорама» №16 (893)

    Музыка неопровержима

    Зачем в древнем Китае чиновники «мониторили» народные напевы? Что изобретение полифонии может рассказать о средневековой философии? И как на место этой полифонии сегодня пришла музыка распада? Об этом мы беседуем с известным музыковедом Вячеславом Медушевским.

    Фото Владимира Ештокина

    Без лишних эмоций

    — Вячеслав Вячеславович, Вы в некоторых своих интервью утверждаете, что исполнение музыки на «душевном» уровне есть не что иное, как хула на музыку. При этом большинство людей именно так, на уровне эмоций, исполняют и воспринимают музыку.

    — Давайте определимся с самым важным вопросом — что есть сущность музыки? Святитель Василий Великий говорил, что «даже мириады частных подробностей не исправят коренного неведения». Если что-то искажено в главном, то искажено всё.

    Музыка — это же не просто набор звуков, за этим же что-то стоит. Если музыка — язык, то язык чего? К сожалению, даже профессионалы порой начинают говорить такое, от чего уши вянут. И у меня с ними получается примерно такой диалог:

    — Музыка есть язык эмоций — говорят они.

    — С чего Вы это взяли?

    — Это же очевидно, я так чувствую.

    — А почему Вы свое мнение считаете критерием истины? Не лучше ли спросить самих гениальных композиторов? Вот, например, определение Баха, которое он продиктовал своему ученику: «Последняя цель музыки — служение славе Божьей и освежение духа». Где здесь эмоции? В помине нет!

    Почему нет ни одного народа, у которого не существовало бы высокой музыки? Да потому что музыка — это дар Бога человеку, и в ней всегда есть духовная основа. Возьмем народы Океании. Как там сочинялась музыка? Нужно им, например, срубить дуб, чтобы построить лодку, — они поют, уговаривая дух дуба, чтобы тот его покинул. Это целый ритуал, в котором звучит сакральный напев.

    А ветхозаветные времена? Пророк Елисей позвал гуслиста, и под его игру сошел на пророка Святой Дух, и Елисей начал пророчествовать. А царь Давид, который прекрасно играл на арфе и своей игрой отгонял злого духа от Саула? Какие высокие контексты!

    Эти примеры открывают очевидное — музыка изначально появляется как сакральное выражение духа. Она дана Творцом. И если человек не теряет связь с Ним, тянется к Небу, его словно бы подхватывает что-то свыше, дарует красоту, свободу, радость, вдохновение.

    После концерта гениального музыканта мы не можем сразу уйти: он поднял нас к Небу. Какая красота! Через искусство Господь показывает, что такое настоящая святость, как жить окрыленно, как устремляться к небу. Музыка — узнавание себя, мира. Это богопознание. Способность к нему заложена в нас изначально. В какой-то момент мы слушаем, скажем, симфонию Чайковского и говорим — гениально! Что произошло? Душою мы почувствовали, узнали божественную красоту, явленную в звуках.

    Генерал-бас* ведет нас в вечность

    — Вы сказали, что музыка дается человечеству как откровение. Но ведь мы знаем о многих музыкальных стилях — почему это откровение «выбирало» для себя столь разные формы выражения?

    — Здесь стоит сделать важную оговорку: стиль в музыке — не просто ее своеобразие, но красота и высота этого своеобразия. Откровением красоты поражают великие эпохальные стили — барокко, классицизм, романтизм. В них открывается огненная сила. В малых стилях искусства (бидермайер, прерафаэлиты, модерн) огненного восторга меньше, духовная вертикаль, соединяющая человека с Богом, не столь огненна, малые стили словно объяты усталостью, оттого занимают меньше места в культуре.

    На каждой стадии истории человечество получает в музыке новое божественное откровение. Меняется что-то одно, но главное.

    Средневековье. В Европе утвердилось христианство, что отозвалось в музыке. В Средневековье не было концертной светской музыки, была лишь музыка богослужебная. Святой Климент Александрийский писал о том, что церковная музыка не должна вдаваться в разнообразие. Она должна только одно выражать — устремление к Богу, развитие непрестанного чувства связи с Ним. К примеру, исóн — тянущийся нижний басовый голос в византийском и новогреческом церковном пении — символ нашей соединенности с Богом.

    Средние века открыли полифонию — удивительный плод христианской цивилизации. В жизни мы не говорим хором. Зачем же в музыке полифоническое многоголосие, равноправие разных мелодических линий? Полифония — взгляд на сущее с божественной точки зрения. Согласно христианскому вероучению, Дух Божий присутствует повсюду, охватывает и объединяет все разнообразие мира видимого и невидимого. В полифонии мы чувствуем единство голосов земли и одновременно чудную гармонию целого. Полифония пророчественна, она возводит мир в то идеальное состояние, когда да будет Бог все во всем (1 Кор 15:28). Ради этой пророчественной силы Средние века, вглядываясь в возможности полифонии, много потрудились, и каждая новая форма полифонии несла в себе печать новых откровений красоты.

    Барокко. Его сердцевина, фирменный знак — так называемый генерал-бас: избранный тип фактуры, выдерживаемый от начала до конца. Зачем эта однородность фактуры? Дление однородного пробуждает мысль о вечности. Я не изменяюсь (Мал 3:6), — говорит Господь. Чувство вечности важно и в жизни, и в музыке. В нем покой, сила. Оно — как небо над головой. Так и говорили: sub specie aeternitatis — с точки зрения вечности. Все проясняется при таком взгляде! Все наполняется высшей значимостью, серьезностью, глубиной. Важнейшее понятие барокко — аффект: действуемое чувство (воля), полнящаяся вечностью. Есть в аффекте что-то пламенное. Но всегда под покровом вышнего покоя. При напряженности тона мы никогда не услышим в музыке барокко ни конвульсивных содроганий, ни надрывной динамики, ни иного какого натурализма. Генерал-бас постоянно удерживает нас в возвышенном равновесии вечности. Величайшее откровение Барокко!

    Барокко прекрасно — и нужно ли что-то менять? Но вдруг разом изменилось всё. Тысячи элементов формы изменили порядок своей сопряженности. Тысячи меняются не сами. Меняется Одно, в котором все. Это новое — развитие, составляющее сущность классико-романтической формы. А его ключевой элемент — мотив. Это новое понятие. От старофранцузского — «движущий». Это и есть то Одно, от которого разом перестраивается всё, вся поэтика, вся система мышления.

    И в музыке, и в психологии мотив — причина движения, причина поступка, побуждающая сила воли. Мотив — не «вообще и всегда», как в барочном «аффекте» (чувстве, простертом в вечность). Мотив — «здесь и сейчас».

    А вечность? Без нее нет ни высоты, ни красоты. Вечность не исчезает. Но теперь она уже не как небо над головой, пред которым в напряженном усилии застывает воля, сосредоточивается ум, пламенеет чувство. Вечность теперь переносится в цель. Так возникает эффект развития, отличный от барочного развертывания вечного аффекта. В мотиве — пружинка воли, устремленность, интрига: что будет дальше? А дальше — нечто неслыханное прежде: музыка насыщается стремлениями и достижениями, событиями, коллизиями, перипетиями. По Аристотелю, перипетии — внезапные перемены от счастья к несчастью и наоборот. Так бывает в событиях жизни. Так теперь стало и в музыке. Вновь в музыке на первый план вышла переменчивость, но оправданная высшей целью. Человек увидел себя в музыке обновленным: в активности воли, силы, участия.

    В XVIII веке возникает и глагол «мотивировать». Мотивация в музыке — всегда возвышенная: мотивация вечностью, которая впереди, в Царствии Божием. Если у человека нет смысла впереди — зачем он живет? Он призван не только предстоять вечной красоте, но и жить ради нее, ради несказанного, ради любви, которой не страшна и смерть.

    Причиной изменений в организации музыкальной формы стало возрастание ее светской направленности.

    Нужно непредвзято понять равночестность двух ветвей жизни и культуры — церковной и светской. Не в их ли единстве условие сохранения человечества? В храме — таинства, молитвы, благодатные преображения души. И музыка в храме молится. Жизнь за оградой храма — для подвига. Можно ли в храме быть хорошим, а за его стенами — плохим? Это лицемерие, которое ненавистно Богу. «По силе жития бывает познание истины», — говорит Исаак Сирин. Сила жизни стяжается в испытаниях, борьбе, в многообразии жизненных ситуаций. Высокая светская музыка вбирает их в себя, истолковывая их в свете призвания человека к вечному царствию любви. Иногда ее герой отважно гибнет ради любви Божией (как в окончании Первой баллады Шопена). Часто испытывает и искушения, но преодолевает их. Вот пример — Пятая симфония Чайковского.

    Во вступлении к первой части этой симфонии мы словно бы под гипнозом: дьявольская мысль о смерти забралась внутрь и пугает мраком. Как вытащить занозу из души? В первой части герой пытается забыться в делах жизни, в восторгах любви. Тщетно! «Смертью умрешь» — мысль незабвенная. И в музыке ее напоминания становятся всё страшнее. В медленной части симфонии душа обращена к молитве, получает утешения, проникается нежностью любви. Но и здесь ее настигают предупреждения смерти, еще более грозные. Почему? Что делать?

    Нужно изменить отношение к смерти. «Смерть! где твое жало?»* — Это победа Христова! К ее ослепительной радости устремляет финал симфонии. Он интересно организован, вступление к нему строится на начальной теме рока. Раньше она пугала, а теперь звучит в мажоре, но пока скромно, словно не достигнув сознания. Дальше начинается основная часть, вновь вихрем проносится жизнь. Но, как это ни парадоксально, основная часть формы не так интересна, как ожидание сквозной мысли смерти, с которой началась вступительная тема первой части. И вот этот момент наступает: мы с нетерпением ждем разгадки всей загадки формы. Эффект потрясающий. Чайковский пишет не так, что бы мы могли что-то понять, он пишет так, чтобы не понять было невозможно. В оркестре — праздничные фигурации, как бы в раскачивании колокольных звонов. Победно прорезает оркестровую массу трубный глас. От времен Библии труба — символ явления силы и славы Божией. Ветхозаветные трубы были длинными, звучали как грозные тромбоны. В христианское время и в соответствии же с духом христианства трубы возносятся в самый высокий светлый регистр. И вот она, победа Христова над смертью! Когда исполнение симфонии транслировалось из Вены (дирижировал Владимир Федосеев), можно было видеть чудо в зале: лица австрийских слушателей стали вдруг русскими, восторженными до наивной святой простоты. Итак, вот что такое музыка христианской цивилизации: это выраженное в звуках Евангелие для сердца, тайным образом приподнимающее дух человечества к свету и радости. Всякий музыкальный шедевр — учебник христианской антропологии, христиански преображенной жизни человека.

    «Авангардизм в культуре восстал на всю традицию человечества»

    — В советское время вряд ли эта симфония Чайковского исполнялась в такой трактовке, да и сегодня далеко не каждый исполнитель чувствует в музыке именно ту духовную основу, о которой Вы говорите.

    — В советское время были абсурдные идеологические лозунги: музыка должна выражать чувства простого народа. И классическую музыку часто трактовали искаженно.

    Но сама музыка неопровержима. И чем гениальнее исполнение — тем выше ее возвышающее действие. Кто ставит цель: буду исполнять музыку как можно гаже? Цель невидимого соревнования исполнителей — именно высота духовного восторга. Сам композитор был человеком верующим. Он писал: «Мне сладко говорить Ему: “Господи, да будет воля Твоя”, — ибо я знаю, что воля Его святая». Он искал этой воли и в жизни и в творчестве. Нельзя творить без вдохновения. А оно — от Бога, и дается не случайно, душа должна быть готова принять его. Чайковский писал своей сестре: «Бог дал мне один-единственный талант, я обязан его раскрыть». За эту целеустремленность, за жажду божественной красоты, она была ему вручена во исполнение обетования: Я прославлю прославляющих Меня (1 Цар 2:30).

    Отсюда следствие: исполнительская неисчерпаемость шедевра. «Выразить» в звуках божественный восторг христианской победы над смертью невозможно — то было бы актерством и лицемерием. Музыка не выражает, а являет. Да, играли порой победную кульминацию чуть зажатым, напряженным звуком, словно это торжество рока… Но открытость души и звука должна быть в простор вселенной!

    Вот еще пример — Шестая симфония Чайковского. В первой части герой умер, отпет, произнесены надгробные слова. В следующих частях — душа проносится по обстоятельствам загробной жизни. В четвертой — в ожидании Суда. Великая актриса Мария Ермолова изумительно говорила об особой скорбности шедевра: скорбь в ней не такая, от которой опускаются руки и не хочется жить. Это скорбь, которой отверзаются Небеса. Какой скорбью отверзаются Небеса? Финал симфонии — весть из загробного мира. Душа в своем посмертном состоянии плачет о своем несовершенстве в ожидании Страшного суда. Плачет она не перед Богом — юристом или законоведом, плачет перед Богом — Любовью. Печаль и скорбь ее о том, что душа не вместила при жизни эту Любовь. Плачет, потому что любит. Любовь, сохраненная за гробом, — надежда Царствия. Ею преклоняются Небеса. Как исполнить небывалую музыку? В советские годы исполняли надрывно, тяжело. Теперь, когда в исполнении открылась великая тайна спасения, зал какое-то время просто не может хлопать, стоит полнейшая тишина. И только потом зал взрывается аплодисментами.

    И этот пример убеждает нас в том, что силой, воскрыляющей дух людей, оказывается откровение правды Божией, выразившейся в музыке и ее исполнении.

    Музыка христианской цивилизации еще ярче выявила то, о чем догадывались древние мыслители. Платон утверждал, что стоит немного измениться музыке — тут же меняются государственные и политические установления. А в древнем Китае во времена Конфуция существовала специальная должность: музыковед-фольклорист, правительственный чиновник. Он разъезжал по Поднебесной, по разным ее провинциям, и собирал напевы. Потом они истолковывались, на основе этих анализов делались выводы и принимались решения — вот эта провинция хорошо развивается, идет вверх и ее надо поддержать, а эта вот-вот упадет.

    Современный Китай вернулся к конфуцианству. Институты Конфуция строятся в мире. По доктрине Конфуция, музыка находится в центре бытия. Потому требует поддержки, финансирования не по остаточному, а по приоритетному принципу. И вот уже миллионы (и это не преувеличение!) китайских пианистов музыкой христианской цивилизации поднимают дух страны и мира!

    Во внимание надо принимать не потенциальную силу музыки, а то, что слушается реально. В России в 1990-е годы из всех щелей неслась на неслыханной громкости музыка, стимулируя чудовищный развал страны. Теперь, слава Богу, поменьше.

    — И все-таки, помимо высокой музыки существует просто лиричная, прекрасные песни советского времени, которые исполняются на уровне душевности, эмоций.

    — Много музык на свете, разных по эпохам, по цивилизациям. Есть высокая музыка, есть низкая. Есть замечательные советские песни, которые согревают душу. Вспомните «Темную ночь» — эта лиричная, добрая песня написана во время войны, в 1943 году. Вот сейчас хотя бы одну песню назовите, где бы так восхвалялась радость семейной любви. На фоне страшных разломов в военные и послевоенные годы, после всего чудовищного, что было пережито, была тяга к очищению, к целомудренности. Кстати, вспомним гимн Советского Союза. В 1943 году в истекающей кровью стране Сталин объявляет конкурс на гимн, чтобы поднять национальное и патриотическое самосознание народа. Гении приняли участие, а Гимн получился только у Александра Александ­рова. Почему? Потому что он был регентом, последним регентом хора Храма Христа Спасителя, и знал, что такое гимн. Гимн — это всегда поклонение.

    При взгляде на современную музыку надо учитывать значительные переломы в истории. Крупнейший из них связан с Новейшим временем. Его неслыханные трагедии до основания разрушили веру в золотой век впереди. Соответственно и музыка снижала высоту полета. Авангардизм в культуре восстал на всю традицию человечества.

    «Вместо вер — в душе электричество, пар»

    — Но коррозия в умах, о которой Вы говорите, произошла гораздо раньше. Возьмите эпоху Просвещения, XVIII век — уже тогда были попытки развенчать учение Церкви. Однако в ведущих музыкальных стилях того времени — барокко и классицизме — эта коррозия никак не отражается.

    — Коррозия началась, но вначале на уровне философии. А музыка, искусство продолжали традиции человечества. Чудом творились эпохальные стили, обязательные признаки которых — высота и красота.

    А XX век особый. Это уже открытое восстание против традиции на всех уровнях жизни, включая религию и искусство. Русский философ Иван Ильин не случайно назвал XIX век веком демонизма, а XX — веком сатанизма. В XIX столетии шло это брожение в умах и душах, но демоническое начало, о котором пишет Ильин, тогда скорее романтизировалось. А двадцатое столетие с самого начала заявило о себе словами Маяковского: «Вместо вер — в душе электричество, пар». Это восстание против всей традиции человечества. Начался массовый отход от веры. Авангард в искусстве XX века нельзя назвать стилем, это — антистиль.

    Великие эпохальные стили прошлого небывалой высотой духовных задач притягивали к себе все индивидуальные стили. Антистиль в лице авангардизма, затем постмодернизма, наоборот, словно бы придавливал творчество композиторов. Им приходилось пробиваться к красоте с боем. Как преодолеть авангардистскую интонацию кулака, сбрасывавшего «отсталых» с корабля современности? Шостакович преодолел ее болью за человечество. Прокофьев — ослепительной светоносностью.

    — Вы в разных своих интервью часто упоминаете такое понятие, как интонация. А что такое интонация в музыке?

    — Мы говорим какие-то слова, а за ними стоит нечто духовное или антидуховное. И в результате прозвучит обязательно то, чем мы живем в самом деле. Интонация — слепок нашего духовного состояния. Мне в Японии однажды надо было объяснять молодым музыкантам, что такое интонация. И пришло в голову сравнение: интонация — как лицо. Лицо — это брови? Глаза? Улыбка? Нет, все вместе. Так и интонации. В ней высота звука, громкость, артикуляция, тембр, звуковедение (вибрация, усиления и ослабления) складываются в бесконечно разнообразные сочетания, мотивированные смыслом. Мы слышим в голосе улыбку, слезы. Воспринимаем даже то, что не можем объяснить, что невозможно физически, но фиксируется распознающими звук программами — например, расхождения или сближение обертонов по высоте. Возглас священника на богослужении, пение монахов — в эти моменты обертоны расширяются, кажется, что звук не от них, а через них — распевный, чистый, исходящий из какой-то иной реальности. А у светских ораторов, в пении светских хоров проскальзывают нотки «жестоковыйной гордыни» (то есть — «жесткошейной»: это когда шея зажата и звук становится металлическим). И обертоны часто сжимаются по высоте. В звуке, в интонации мы как на рентгене. Интонация все тайное делает явным.

    — А какова интонация сегодняшнего времени?

    — Сегодня мы живем во времена постмодернизма, самого лукавого и скверного эпохального антистиля искусства и жизни. Его интонация — глумливая, ерническая. Понаблюдайте, как сегодня говорят ведущие на радио и ТВ. Сравните, как раньше говорил диктор Левитан. Помните его голос — собранный, глубокий, достойный? А сегодня кажется, что радио и телеведущие просто глумятся, а не сообщают информацию: то ли они говорят серьезно, то ли ерничают, то ли правда, то ли все наоборот.

    Человечество всегда искало цельности — Одного, в Котором всё. Теперь модно плодить версии, в которых гибнет желание что-то понять в сущем. Что происходит сейчас в умах, особенно в горячих точках планеты, в Европе, США, у нас? Что в образовании, во всех сферах жизни? Все дробится, все условно, все относительно, формально. Сколько голов — столько умов. Критерием искусства стала эклектика. Термин, ранее имевший негативное значение, в постмодернизме принят как хвалебный.

    Выражением лукавого бытия стала вертлявая интонация искусства и жизни. Она учит человека разболтанности. Для чего? Чтобы человек был подготовлен принять антихриста, чтобы в вихре относительности разучился отличать истину от лжи, красоту от безобразия, добро от зла.

    Нам нельзя поддаваться безумию. Жизнь христианина — жизнь в предчувствии второго пришествия Христа. К этой вселенской радости нужно готовить себя и ближних.

    Беседовала Инна Волошина

    В оформлении использованы иллюстрации Елены Феклистовой

    О музыке, живописи, театре

    Оптинские старцы высказывали свое мнение о посещении мирянами театра, о пристрастии к чтению романов, об увлечении полотнами живописцев, о желании часами или даже постоянно слушать музыку.

    Чтобы не повредить душе

    Отдых необходим, но увлечения, по совету преподобного Варсонофия, следует выбирать очень осторожно, чтобы не повредить своей душе. Старец приводил пример безгрешного отдыха святых:

    «Однажды святой апостол Иоанн Богослов на крыльце своего дома сидел с птичкой на руках. Проходивший человек удивился и сказал:

    – Что ты делаешь? Словил птичку и гладишь?

    Апостол ответил:

    – Ты охотник, кажется: у тебя лук и стрелы. Если перетянуть лук, что сделается с ним?

    – Он оборвется, – был ответ.

    – Так и человек не может упражняться только в духовном. Не выдержит – сорвется, – пояснил апостол Иоанн Богослов.

    Надо всё делать с рассуждением, а то бывает и ревность не по разуму».

    Не забывать о мире горнем

    Преподобный Варсонофий объяснял, что нет греха в наслаждении красотой природы – это невинное утешение даровал человеку Сам Господь, но «нынешний мир есть лишь слабое подобие мира, бывшего до грехопадения», и мы не должны забывать о мире горнем, где «высшее блаженство»:

    «Правда, есть и земные радости, облагораживающие душу. Нет греха, например, наслаждаться красотами мира сего. Есть на земле необыкновенно красивые местности…

    Хороша и наша северная природа. Тургенев живо и ярко описал ее в своих произведениях. Он, между прочим, был в Оптиной и восхищался красотою нашей обители. Но нынешний мир есть только слабое подобие мира, бывшего некогда до грехопадения. Есть мир горний, о красотах которого мы не имеем понятия, а понимают его и наслаждаются им только святые люди. Этот мир остался неповрежденным, но земной мир после грехопадения резко изменился.

    Всё равно как бы кто-нибудь лучшее музыкальное произведение, например Бетховена, разделил на отдельные тона, тогда впечатления целого не получилось бы. Или картину, например Рафаэля, разорвал на клочки и рассматривал отдельные кусочки. Что увидели бы мы? Какой-нибудь пальчик, на другом лоскутке часть одежды и т.д., но величественного впечатления, которое дает произведение Рафаэля, мы, конечно, не получили бы. Разбейте великолепную статую на части – впечатления прекрасного не получится. Так и нынешний мир».

    За мирскою веселостию – скука, за пресыщением – тяжесть

    Преподобный Анатолий (Зерцалов) в письме к духовной дочери предостерегал ее от излишних светских удовольствий. Музыка и театр, танцы и балы развлекают, и за развлечениями люди забывают о духовной жизни, которая одна – во спасение души:

    «…Ты там всё пляшешь. Я… советовал указать тебе басню Крылова “Стрекоза и Муравей”. К тебе она подходит. Та тоже любила Масленицу и не жаловала поста – всё плясала. Говорю это не в укор тебе, а чтобы ты знала настоящее положение вещей и при случае не теряла головы, то есть помнила бы, что за сладостию – расслабление, за мирскою веселостию – скука, за пресыщением – тяжесть и даже болезнь следуют, как тень за телом. На что крепок зуб, и тот у сладко ядущих поддается и рассыпается, как песок.

    …И Крылов, светский писатель, сказал свою “Стрекозу” не тебе одной и не мне, а всему свету, то есть кто пропляшет лето, тому худо будет зимою. Кто во цвете лет не хочет заняться собою, тому нечего ждать при оскудении сил и при наплыве немощей и болезней».

    Об этом же напоминал преподобный Варсонофий:

    «Светские развлечения совершенно закружат человека, не давая ему времени подумать о чем-либо духовном. А после этого времяпровождения остается пустота на душе. Воспоминаются суетные разговоры, вольное обращение, увлечение мужчинами, а мужчин – женщинами. И такая пустота остается не только от греховных удовольствий, но и от таких, которые являются не очень грешными. А что, если среди таких развлечений призовет к Себе Господь? Слово Господне говорит: “В чем застану, в том и сужу”. А потому такая душа не может пойти в обитель света, но в вечный мрак преисподней. Страшно подумать! Ведь это на всю вечность!»

    С точки зрения полезности для души

    Оптинские старцы не отвергали искусство, но рассматривали его с точки зрения полезности для души человека, с точки зрения спасения. Старцы критиковали лишь те произведения искусства, которые распаляли страсти человеческие, привязывали сердца к земному, тварному, вместо того чтобы возносить сердца людей горе, к духовному. Преподобный Варсонофий ценил то искусство, которое отрывает душу от житейских мелочей и устремляет к Богу:

    «Поэзия и художество отрывают душу от житейских мелочей и доставляют человеку эстетическое наслаждение. В XVIII веке, при распространении материалистического направления, создался такой взгляд на поэтов и художников, будто это ненужные люди – сидят и ничего не делают.

    Виктор Гюго в защиту сказал: “Взгляд на небо – это уже дело”.

    …Серьезная музыка, как Моцарта, Бетховена и других, действует облагораживающим образом на душу, часто под влиянием ее хочется плакать и молиться».

    Преподобный Варсонофий говорил о том, что для понимания серьезной музыки нужно иметь художественный вкус, и вспоминал следующий случай:

    «В одном богатом семействе был вечер. На нем одна талантливая девушка удивительно хорошо исполнила одно из лучших произведений Моцарта. Все были в восхищении, а у притолоки стоял лакей, подававший папиросы и вообще прислуживавший гостям, и позевывал: “И что это господа слушают такую скучную музыку? Вот бы поиграли на балалаечке…”

    Он был прав в своем суждении, так как серьезная музыка была ему непонятна. Чтобы понимать произведения даже земного искусства, и то надо иметь художественный вкус».

    Старец Варсонофий напоминал о том, что душа наша ищет в произведениях искусства «выражения в прекрасных формах невидимого прекрасного мира, куда манит ее своим воздействием дух». Старец утверждал, что у художников всегда есть «огонек религиозного мистицизма», и ему самому в течение всей жизни нравились только те люди и разговоры, которые пробуждали высшие идеальные стремления:

    «У художников в душе есть всегда жилка аскетизма, и чем выше художник, тем ярче горит в нем огонек религиозного мистицизма».

    «В течение всей жизни я замечал в себе то, что мне всегда нравились только те люди и те разговоры, которые пробуждали в моем сердце высшие идеальные стремления, имевшие в основе своей веру в бессмертие человеческой души, веру в истину, благо и красоту. И напротив, всегда мне антипатичны были люди, мысли которых и разговоры вертелись на одном лишь упорядочении жизни: временном и внешнем. Это стремление к высшему, идеальному выражалось в моей душе склонностью ко всему таинственному, мистическому в жизни».

    Старец сравнивал некоторых людей искусства с теми, кто пришел в храм, но остановился на его пороге, не войдя внутрь. Он сокрушался о тех, кому было так много дано, чьи души вспыхивали от малейшей искры, но они «эту искру не раздували», не трудились в выполнении заповедей:

    «Огромное большинство наших лучших художников и писателей можно сравнить с людьми, пришедшими в церковь, когда служба уже началась и храм полон народа. Встали такие люди у входа, войти трудно, да они и не употребляют для этого усилий. Кое-что из богослужения доносится и сюда: Херувимская песнь, “Тебе поем”, “Господи, помилуй”; так постояли, постояли и ушли, не побывав в самом храме… Души их, как динамит, вспыхивали от малейшей искры, но, к сожалению, они эту искру не раздували, и она погасла».

    Всё надо делать как бы перед взором Божиим

    Преподобный Нектарий наставлял творческих людей:

    «Заниматься искусством можно, как всяким другим делом, например столярничеством или выпасом коров. Но всё надо делать как бы перед взором Божиим. Есть большое искусство и малое. Вот малое бывает так: есть звуки и свет. Художник – это человек, могущий воспринимать эти еле уловимые цвета, оттенки и неслышимые звуки. Он переводит свои впечатления на холст или бумагу. Получаются картины, ноты или поэзия. Здесь звуки и свет как бы убиваются. От света остается цвет. Книга, ноты или картина – это своего рода гробница света и звука.

    Приходит читатель или зритель, и если он сумеет творчески взглянуть, прочесть, то происходит воскрешение смысла. И тогда круг искусства завершается. Перед душой зрителя и читателя вспыхивает свет, его слуху делается доступен звук. Поэтому художнику или поэту нечем особенно гордиться. Он делает только свою часть работы. Напрасно он мнит себя творцом своих произведений – один есть Творец, а люди лишь убивают слова и образы Творца, а затем от Него полученной силой духа оживляют.

    Но есть и большее искусство – слово оживляющее и воодушевляющее (например псалмы Давида). Путь к этому искусству лежит через личный подвиг художника – это путь жертвы, и лишь один из многих достигает цели…»

    Преподобные отцы наши, старцы Оптинские, молите Бога о нас, грешных!