Сидоров курс патрологии

Патрология – это живая жизнь Церкви

Алексей Иванович Сидоров – доктор церковной истории, профессор Московской духовной академии и Сретенской духовной семинарии. Родился в 1944 г., в 1975 г. окончил исторический факультет МГУ по кафедре истории древнего мира, заочно окончил аспирантуру Института всеобщей истории РАН. А.И. Сидоровым издано десять книг, среди которых «Творения преподобного Максима Исповедника: Богословские и аскетические трактаты»; «Творения аввы Евагрия: Аскетические и богословские трактаты»; «Блаженный Феодорит Кирский: История боголюбцев»; «Курс патрологии: Возникновение церковной письменности», а также свыше сотни научных статей.

– Алексей Иванович, расскажите, пожалуйста, что такое патрология и когда она появилась?

– Об этом я писал в своем первом (и пока единственном) томе патрологии. Патрология – это учение об отцах, которое, однако, не ограничивается только святыми отцами, в него обязательно входят также и просто церковные писатели. Без этого патрология не может быть полной. Если мы, например, не будем изучать Климента Александрийского, который не был отцом Церкви, но был ярким церковным писателем и мыслителем, то не поймем становления всего святоотеческого богословия.

Собственно, патрология, как наука, возникла в новое время, но не хотелось бы говорить о ней сугубо в наукообразном плане, потому что ее предмет – живая жизнь Церкви, это подлинное святоотеческое Предание, которое живет в Церкви и начинается сразу же после апостолов. Почему мы изучаем мужей апостольских, таких, как священномученик Игнатий Богоносец? Потому что он говорил и учил в духе Предания. Можно сказать, что патрология как наука об отцах и сама жизнь Церкви неразрывно соединены. Нельзя отделять, как у нас иногда делают, науку об отцах от живого течения церковного Предания, как нечто инородное этому Преданию. Такой подход, на мой взгляд, является пагубным для патрологии.

– Чем патрология отличается от патристики?

– Раньше считалось, что патристика изучает только учение отцов, а патрология включает в себя три главных элемента: жизнь отцов, их творения и богословие. Но в настоящее время эти два понятия практически взаимозаменяемы. Мне больше нравится слово патрология, но это уже мое личное мнение.

– Алексей Иванович, какие периоды выделяются при изучении святоотеческой письменности?

– Эту периодизацию я обычно даю в самом начале введения в патрологию. Обязательно хочу предупредить, что патрология не имеет верхнего предела, а поэтому сейчас в духовных школах начали изучать русскую и вообще славянскую патрологию, которая постоянно как бы «отодвигает» этот верхний предел, ибо наша Православная Церковь всегда рождает все новых и новых отцов. На очереди, думаю, стоит изучение «новогреческой патрологии».

Лично я занимаюсь классической патрологией, которая охватывает огромную эпоху от конца I века и заканчивается на греческом Востоке с гибелью Византии. Внутри этой огромной эпохи существуют более конкретные периоды, хотя подобную периодизацию не всегда можно обозначить с предельной четкостью. Традиционно всегда выделяется доникейский период, потом «золотой век» святоотеческой письменности. В «золотом веке» появляются несколько особых течений: например, каппадокийские отцы, «новоалександрийцы» (святители Афанасий Великий и Кирилл Александрийский), отцы и церковные писатели Антиохийской школы, латинские отцы и церковные писатели. Появляется и сирийская патрология: Афраат Персидский Мудрец, святой Ефрем Сирин. Но после «золотого века» начинается трудно фиксируемый период – до начала иконоборчества: он охватывает два с половиной века. Вслед за ним, то есть после преподобного Иоанна Дамаскина, начинается уже собственно византийская патрология, имеющая ряд своеобразных черт, но она пока менее изучена по сравнению с предшествующими периодами.

– Когда предмет «Патрология» появился в ряде дисциплин, преподаваемых в духовных школах?

– У нас этот курс появился в начале XIX века, и появление его, на мой взгляд, совершенно правомерно. Раз изучается Предание Церкви, как же можно не изучать патрологию в духовных школах?

– Сколько курсов студенты-семинаристы изучают патрологию?

– В семинарии патрология изучается три года.

– Из чего исходите лично вы, когда выстраиваете композицию курса?

– Каждый курс – это всегда творчество. Раньше я думал, что достаточно написать книгу и вот вам – читайте. Но, как оказалось, одной книги недостаточно. Случается, что студенты либо не читают учебники, либо бегло просматривают их, а поэтому материал или до них не доходит, или улавливается ими очень поверхностно. Помимо всего прочего, то, что написано в книге, воспринимается по-иному, нежели устная речь. Иногда говорят: «Зачем, собственно, нужны лекции?» Одно время я тоже думал приблизительно так, а потом понял, что живое слово и книга – это совершенно разные вещи. В том, что дает преподаватель, всегда присутствует, естественно, определенный информативный материал, но дело даже не столько в информации, сколько в том, как преподаватель подбирает материал и как его выстраивает. Здесь и проявляется творчество преподавателя, которое зависит от его личных взглядов, духовного опыта и даже культурных и эстетических симпатий. Очень важно установление живой связи с аудиторией. Каждый курс своеобразен и неповторим, а преподавание зависит от того, как материал воспринимается аудиторией. Найти точки соприкосновения с первых занятий, как правило, трудно, но потом отношения обычно выстраиваются, и уже тогда определяется линия преподавания на отдельно взятом курсе. Конечно, есть определенная программа, и преподаватель обязан ей следовать. Но в эту «матрицу» можно вложить разные составляющие, в чем и проявляется творческий подход каждого преподавателя. Всегда следует помнить одну простую вещь: педагог – это не компьютер, дал информацию – и изучайте. Каждая лекция является «синергией» преподавателя и студентов. И от последних во многом зависит успех преподавания.

– Как долго вы изучаете святоотеческое наследие?

– С тех пор, как пришел в Церковь, это около тридцати лет.

– Алексей Иванович, читателям сайта хочется подробнее узнать о ваших научных трудах.

– У меня сейчас 10 книг и более сотни статей. Основная масса – это переводы и комментарии. Я открыл для себя этот огромный пласт совершенно неожиданно, поскольку не являюсь филологом в прямом смысле этого слова. Но перевод святых отцов сразу стал для меня не просто главной составляющей моих научных интересов, он начался одновременно с процессом воцерковления. К сожалению, времени на эти переводы никогда не хватало и не хватает. Одно могу сказать: самое блаженное состояние для меня – это сидеть за переводами текстов святых отцов, а точнее – общаться с ними. Они ведь – живые и мои духовные наставники.

– Вы в совершенстве владеете древнегреческим языком. Где вы его учили? Вы рассчитывали, что он пригодится при переводе святых отцов?

– Владеть древнегреческим языком в совершенстве невозможно, потому что это мертвый язык. Просто, чем больше переводишь, тем лучше отрабатываются какие-то навыки; когда часто работаешь с греческим текстом, возникают определенные стереотипы подхода к нему. Но еще раз повторюсь, я не филолог, и есть куда более одаренные филологи, которые намного профессиональнее меня. Для меня филология всегда была и остается просто инструментом. В свое время я окончил Московский государственный университет, кафедру истории древнего мира и кафедру древних языков – они всегда тесно взаимодействовали. Предполагалось, что историк должен владеть языковым инструментарием. Но так, как филолог, владеть языками историк не может.

Однако я не могу назвать себя и историком в узком смысле этого слова. В университетские годы и после них я всегда тяготел к изучению античной философии: Платона, Плотина и неоплатонизма. До прихода в Церковь я этим занимался весьма активно, также как и гностицизмом. Естественно, в советское время никто не мог обучить меня переводам святых отцов. Андрей Чеславович Казаржевский, к которому я ходил на лекции, преподавал чисто филологическую дисциплину – язык Нового Завета, и при преподавании он старался избегать прямых «религиозных ассоциаций» (за это могли просто выгнать из университета). Мне пришлось быть самоучкой. Да я и до сих пор учусь, ведь каждый святой отец, к творениям которого я обращаюсь, требует постоянного углубленного «вхождения» в него. Обычно перевожу два-три текста, и каждый автор становится для меня учителем. Мне 65 лет, и честно признаюсь без всякой рисовки, что до сих пор постоянно учусь.

Что же касается святоотеческих текстов, то их практически невозможно перевести, ибо, как правило, получается более или менее адекватный пересказ этих текстов. Убежден, что любой перевод – это только перевод. Никогда он не имеет статуса «первой свежести» из-за передачи содержания средствами другого языка. Но такая передача заставляет переводчика понять автора, и для меня это – основное. Понять не только интеллектом, умом, но главное – сердцем. Поэтому я глубоко уверен, что переводить святых отцов может только человек церковный. Если он не церковный, он просто не поймет, о чем идет речь, даже если он будет самым блестящим филологом.

– Как вы полагаете, семинаристу необходимо знать древнегреческий язык для изучения патрологии?

– По крайней мере, желательно. Но, зная нагрузки семинаристов, я вижу в этом некий изыск. Начинать изучать греческий надо пораньше. А потом, что такое изучать язык? Язык – это труд, а поэтому и плод такого труда, то есть знание нового языка – всегда полезно, если оно служит прославлению Бога, а не личному честолюбию и гордыне.

Вообще, чем больше языков знаешь, тем более понятным становится родной язык, так как при изучении иностранного языка начинаешь понимать и ценить свой собственный язык. Поэтому я всегда проявлял инициативу, чтобы студенты наших духовных школ изучали древние языки – греческий и латинский, но реальные результаты этого изучения оставляют желать лучшего.

Впрочем, следует отдавать себе отчет в том несомненном факте, что глубокое изучение иностранных языков большинству семинаристов не нужно, ибо у нас ведь не языковый вуз. Здесь требуется разумный минимум, необходимый для общего развития. Но думаю, что целесообразно создавать небольшие языковые группы (пусть даже из одного или двух студентов) на каждом курсе для желающих углубленно изучать древние и новые языки.

– Какие существуют тенденции в изучение патрологии на Западе и в России? Существуют ли какие-то методологические особенности?

– Я бы по-другому поставил вопрос. Запад ведь является очень неоднородным, а, помимо всего прочего, он катастрофически дехристианизируется. Есть Запад католический и есть протестантский, а отцов Церкви изучают и католики, и протестанты. Отцов изучают даже люди внеконфессиональные, то есть неверующие. Как и в России, к творчеству святых отцов обращаются в специфическом ракурсе и философы. Но если говорить о патрологии, то, конечно, мы в России многим обязаны тому, что делается на Западе. И я лично признателен католическим исследователям, которые издают тексты святых отцов, а мы пользуемся их работой. Также пользуемся плодами и протестантских ученых, стоит отметить их труды по изучению, например, Макария Египетского.

Но если рассматривать патрологию (не патристику) как особую дисциплину, то здесь предполагается в первую очередь церковность, являющаяся, на мой взгляд, основным критерием в подходе к святоотеческим произведениям. Вот, например, изучают на Западе святителя Григория Паламу. Католики воспринимают его по-разному, в зависимости от своих убеждений и взглядов, колебание которых бывает очень значительным: одни ученые почти симпатизируют ему, а другие видят в нем чужеродный католической традиции элемент. Но и у нас также его учение иногда воспринимают как некую интеллектуальную систему, акцентируя внимание преимущественно на различие сущности и энергий в Боге. Но здесь надо понимать, что при всех проблемах в изучении творчества Григория Паламы для нас наиважнейший постулат – осознание того, что он есть святой отец. Этот святитель является неотъемлемым достоянием церковного Предания, и он выше любого исследователя, который может находить некоторые неувязки в его аргументации или еще какие-то недостатки. И выше он в силу одного того факта, что он – святой отец.

Если мы исходим из презумпции святости при изучении святоотеческого наследия, то тогда это – наш главный и отличительный принцип православного подхода к святоотеческому наследию. Для католиков Григорий Палама – лишь один из византийских писателей, он для них не святой отец и они его не признают в качестве такового, а для нас он является одним из главных звеньев святоотеческого Предания. И когда говорят о некоем «паламизме», я всегда выступал и выступаю против этого неадекватного термина. Давайте тогда и учение преподобного Максима Исповедника называть «максимизмом» и изучать его как «максимизм». Святого отца тем самым как бы выделяют из контекста святоотеческого Предания, в котором он находится. Кстати, об этом писали и владыка Василий (Кривошеин), и Владимир Николаевич Лосский, и отец Георгий Флоровский. Они все прекрасно чувствовали живую связь святителя Григория Паламы со святоотеческим Преданием.

– В чем, по-вашему, заключается сложность изучения святоотеческого наследия для современных семинаристов? Можно ли выделить творения наиболее трудные для восприятия?

– Видите ли, здесь нужно понимать и чувствовать контекст. Попробуйте просто так почитать сочинения, например, святителя Иоанна Златоуста, в частности, «Беседы на Евангелие от Матфея». Через некоторое время почти каждому семинаристу станет скучно, а вместе со скукой придет и усталость: это другой язык, другое восприятие мира и культуры, а, соответственно, и культура слова другая. Чтобы святитель Иоанн Златоуст стал близок и понятен, нужно совершить внутренний подвиг, и это требование подвига – необходимое условие при чтении любого святого отца. Это то, что я называю своего рода аскезой, то есть преодолением нашей греховной лени, а люди, как известно, далеко не всегда любят преодолевать ее и прилагать усилия. Такая аскеза предполагает, конечно, что свою жизнь надо выстраивать, как учат отцы. Поэтому обычно тут возникают трудности.

– Скажите, пожалуйста, труды каких отцов вам наиболее близки?

– Я могу назвать святителя Афанасия: его «Слово о воплощении Бога Слова» есть не просто классика, а является, на мой взгляд, шедевром. Или «Житие преподобного Антония» того же святителя. Вообще, у каждого отца есть некие сочинения, которые мне особенно дороги. Возьмите преподобного Максима. Некоторые произведения его вошли в «Добротолюбие», то есть в антологию святоотеческой аскетики, например «Главы о любви», где дается концентрированное отражение духовного опыта этого великого подвижника и не менее великого православного мыслителя. Еще мне доставляет подлинное удовольствие чтение таких кристально чистых произведений, как, например, «Древний патерик». Но проблема для меня состоит в том, что я постоянно чувствую отсутствие в себе равноценного духовного опыта, который позволил бы мне в полноте воспринимать святоотеческие творения.

– Актуальны ли сегодня вопросы, рассматриваемые святыми отцами эпохи раннего христианства?

– А как же! Еще в молодости я пришел к выводу, что мысли, высказываемые нами и кажущиеся нам достаточно оригинальными, на самом деле в принципе уже существовали и были высказаны раньше, только в несколько иных формулировках. Можно наверное сказать, что подлинно принципиальных вопросов, как и ответов на них, не очень много. Ведь для православного человека какие вопросы главные? Первый и самый наиважнейший вопрос: как спастись? И святые отцы на него отвечают, и их ответы так же актуальны для нас, как были они актуальными много веков назад.

Иногда говорят, что отцы не всегда поднимали, например, вопросы социального служения. Но что такое социальное служение? Это проявление нашей веры, ведь вера без дел мертва есть. Поэтому социальное служение представляется одним из вторичных моментов главного вопроса: как спастись? Если ты стараешься осуществить это спасение, помогая людям, лечишь больных или идешь в тюрьму, то таким образом ты стремишься к цели христианского жития. И при этом следует всегда помнить, что достижение данной цели невозможно без приоритета внутреннего над внешним. А внутреннее – молитвенный подвиг, духовное преуспеяние и стяжание Святого Духа. Без них немыслимо никакое социальное служение и прочее внешнее делание. Это – аксиома православной жизни.

– Почему священнослужители ныне аппелируют к авторитету отцов XX века, а не к древним отцам?

– Далеко не всегда. Лично я часто слушаю, как священники на проповеди ссылаются на отцов далекого церковного прошлого. А как же без этого? Ведь Церковь живет в вечности. И святитель Игнатий (Брянчининов), как и праведный Иоанн Кронштадтский, они вместе с преподобным Максимом Исповедником – наши современники. Но современники не в том плане, что они живут в одном с нами времени, а в том, что они живут в вечности, к которой мы стремимся постоянно приобщаться. Возможно, нынешние священники чаще апеллируют к духовным писателям XIX – ХХ веков потому, что отцы того времени говорят более понятным для нас языком. Однако повторяю, что я встречал много священников, которые постоянно ссылаются и на святителя Иоанна Златоуста, и на святителя Василия Великого и так далее. Поэтому я бы не сказал, что они обращаются только к отцам ХХ века.

– Студенты пишут по патрологии курсовые и дипломные работы. Делают ли при этом семинаристы выводы, которые можно назвать насущными и интересными?

– Конечно, делают. Есть ряд работ, которые становятся для самих студентов жизненно насущными и интересными. Потому что вдруг открываются такие пласты видения мира, о которых они думали или поверхностно, или совершенно не в том ракурсе. Есть, конечно, отписки, и это понятно, но бывают очень серьезные работы.

– Известно, что патрология входит также в учебный план духовной академии. Чем принципиально отличаются семинарский и академический курсы?

– Мне приходиться преподавать и в семинарии, и в академии, вследствие чего выработался такой принцип: в академии охватить те слои святоотеческой письменности и богословия, которые в семинарии не затрагиваются. Но, к сожалению, здесь возникает одна специфичная особенность: в академию приходят люди из различных семинарий, где патрология преподается также по-разному. Хотя есть и общий курс, но многое зависит от местных условий, преподавателей и так далее. Иногда то, что изучают, например, в Московской или Сретенской семинариях, в других местах бывает неизвестно. Поэтому преподаватель в академии стоит перед сложной проблемой: стоит ли давать материал, который в принципе должен был проходиться в семинарии, или не стоит.

По моему мнению, в академии должны читаться в основном спецкурсы, то есть рассматриваться какие-то определенные разделы, например становление монашеской письменности «золотого века», или церковные писатели VI века, и читать по этим разделам более подробный и углубленный курс. В академии должна быть специализация. Но сейчас уровень подготовки студентов из различных семинарий разный, и это вызывает затруднения. Поэтому преподавателю приходится все время лавировать между спецкурсом и общими темами. Вот вам я читаю лекции, например, о святом Дионисии Александрийском, а приходят студенты из какой-нибудь провинциальной семинарии, которые они о нем ничего не слышали. Приходиться повторяться.

Кроме того, обычно забывается, что подготовка лекций – очень трудоемкий процесс, занимающий несколько лет, а тем более – подготовка спецкурсов. У нас труд преподавателей оценивается по совершенно примитивной схеме: по лекционным часам, а эти часы – лишь маленькая верхушка огромного айсберга всего труда преподавателя. Кстати, могу сказать, что я всегда стараюсь накануне повторить для себя и обновить уже «обкатанный» курс – это также требует определенного времени.

– Преподается ли патрология в светских вузах?

– Насколько я знаю, в светских вузах патристика преподается как история христианской письменности или как часть истории философии.

– Располагают ли семинаристы на сегодняшний день качественными учебными пособиями по патрологии?

– Курсов достаточно много. Известен общий обзор «Введение в святоотеческое богословие» отца Иоанна Мейендорфа. Недавно у нас появилась книга инока Всеволода (Филипьева) «Путь святых отцов: Патрология». Очень полезны книги Константина Ефимовича Скурата. Более фундаментальным является курс Н.И. Сагарды «Лекции по патрологии». Но большой провал с точки зрения разработанных курсов наблюдается по разделу церковной письменности и богословия периода после «золотого века» в Византии. Здесь уже надо готовить особый курс (или лучше – курсы).

– Вы часто предостерегаете семинаристов от использования недобросовестно переведенных святоотеческих текстов. А чьи переводческие работы вы считаете удачными и адекватными?

– Как я понял, речь идет о современных переводчиках? Опять повторюсь, что любой перевод есть только перевод. Каждый переводчик, вольно или невольно, делает ошибки. Нет таких переводчиков, которые никогда не делают ошибок, и связано это со многими чисто субъективными вещами.

Несомненно, есть хорошие переводчики. У нас я могу назвать Алексея Георгиевича Дунаева, который как филолог очень хорошо переводит. В частности, вновь найденные творения преподобного Макария Египетского у него вполне неплохо переведены. Но, к сожалению, его установки на святоотеческое наследие глубоко, на мой взгляд, некорректны. И здесь возникает вопрос: что такое хороший перевод?

Перевод – это либо четкая передача оригинала с чисто филологической точки зрения, либо это все-таки видение глубинных пластов. Я часто имею дело со старыми переводами, и мне они больше нравятся, чем некоторые новые переводы, несмотря на то, что там ошибок тоже хватает. Но в них есть культура перевода, тесно связанная не только с культурой языка, но и культурой церковного миросозерцания и мироощущения. Святоотеческий текст – это тексты Гомера или Шекспира, которые, кстати, неоднократно переводились, причем каждый переводчик передавал их по-своему. Церковные переводы – это то, что живет и работает в соборном сознании Церкви. И старые переводы произведений святых отцов отличаются от новых тем, что в них присутствует глубокая церковная культура. По уровню этой культуры нынешнее поколение переводчиков не может идти в сравнение с ними. Лично я уже 30 лет в Церкви и всеми фибрами своей души ощущаю, сколь долгим и мучительным процессом является усвоение церковного языка и церковного видения бытия. В старых переводах есть и ошибки, и промахи, но они несут в себе удивительное обаяние церковного благолепия. Мне кажется, что современные переводы иногда страдают поверхностностью, плоскостным видением и не поднимают духовные глубинные пласты оригиналов.

– Алексей Иванович, какие у вас планы на будущее? Перевод какого святоотеческого труда вам бы хотелось осуществить?

– Планы на будущее – это уже как Господь даст, но все-таки я уже практически закончил «Вопросы и ответы к Фалассию» преподобного Максима Исповедника, и хотелось бы издать полный текст этого перевода, первая часть которого издавалась почти 20 лет назад. Сейчас буду над этим работать. А в дальнейшем планируется издание творений святителя Фиолипта Филадельфийского, перевод которых также движется к концу. Я надеюсь, с Божией помощью, закончить его. Уповаю на то, что Бог даст время и силы для этого, а их обычно всегда не хватает. А так хотелось бы еще многое перевести!

– А чем интересны эти переводы, которыми вы занимаетесь?

– «Вопросы и ответы к Фалассию» преподобного Максима Исповедника интересны тем, что данный труд – своего рода «высший пилотаж» святоотеческого богословия и аскетики. Это живой синтез духовного опыта и высокого богомыслия. Поэтому приходится пробираться вглубь сложной мысли преподобного отца, в его сложный язык – отсюда, между прочим, и рождаются мои комментарии. Потому что мне иногда непонятно, что этот отец имеет в виду. Я пытаюсь объяснить непонятные для меня места, найти к ним святоотеческие параллели. Так появляются комментарии, которые, как мне представляется, могут быть полезны и для других, особенно – для вдумчивых читателей. Вследствие этого я очень медленно перевожу. Проблемы возникают и тогда, когда при понимании смысла греческого текста я никак не могу переложить его на русский язык. Поэтому приходится рубить фразы и придумывать какие-то вставки, чтобы это адекватно звучало по-русски. Но само по себе это сочинение является действительно одной из вершин святоотеческой мысли.

Святитель Фиолипт интересен тем, что он учитель святителя Григория Паламы и выдающийся исихаст, который у нас известен лишь по некорректному переводу одного только сочинения в «Добротолюбии». В XX веке нашли новую рукопись, включающую более 20 творений святителя. Мы начинали перевод этих творений с моим бывшим студентом – сейчас он уже отец Александр Пржегорлинский. Хотели его быстро издать, но получилось так, что доработка переводов занимает много времени, которого, как всегда, не хватает.

Святитель Фиолипт Филадельфийский – уникальный автор. Он показывает, что исихазм является не столько спором о сущности и энергиях в Боге, сколько уникальным духовным опытом, наработанным многими поколениями православных иноков. Сам святитель Феолипт не касался указанных споров, но его творения являют глубинную основу всего исихазма как преимущественно внутреннего делания. Без святителя Фиолипта непонятна вся традиция православной духовности в лучших ее выражениях.

Помимо прочего, мне очень интересно заниматься преподобным Анастасием Синаитом, переводы некоторых сочинений которого я уже публиковал. Сейчас занимаюсь его уникальным произведением под названием «Вопросы и ответы». Планов много, а какие из них осуществятся – ведает один Бог.

– Как вы считаете, каким багажом знаний должен располагать семинарист, пройдя полный курс патрологии?

—Желательно, конечно, иметь багаж как можно более объемный, но тащить большой багаж часто бывает тяжело. Когда садишься на самолет, то можно взять с собой только определенное количество килограммов, чтобы не было перегруза. Так и в багаж семинариста должно вмещаться определенное количество знаний. Хотелось, чтобы они хотя бы приблизительно знали, кем был тот или иной отец Церкви, когда он жил.

Например, мы на литургии постоянно вспоминаем великих вселенских учителей. А кто такой святитель Василий Великий? Он ведь был живой человек, прожил короткую, но богатую и яркую жизнь, писал сочинения, многие из них поражают удивительной свежестью благодатной мысли, в которых отразился его неповторимый духовный лик. И этот лик отличался от такого же лика его друга святителя Григория Богослова. И у семинаристов, на мой взгляд, должно остаться в душе видение духовного лика того или иного отца Церкви, который есть как бы «икона» внутри нашей души.

В заключение хотелось бы выразить пожелание, чтобы семинаристы читали и самих святых отцов и работы о святых отцах. Без такого чтения невозможно стяжание полноты духовного опыта и ведения.

Лекции по Патрологии

1. Святой Ириней Лионский 1.1 Богословская атмосфера II века 1.2 Богословие св. Иринея 2. Климент Александрийский 2.1 Литературное наследие Климента Александрийского 2.2 Богословие Климента Александрийского 3. Ориген 3.1 Жизнь Оригена 3.2 Творения Оригена 3.3 Богословие Оригена 3.3.1 Космология 3.3.2 Сотериология Оригена 3.3.3 Учение Оригена о Святой Троице 4. III век – начало IV века 5. Дионисий Александрийский 6. Афанасий Александрийский 6.1 Жизнь и труды 6.2 Творения святого Афанасия Александрийского 6.3 Богословие святого Афанасия Александрийского 6.3.1 Учение о Боге и мире, творении человека и грехопадении 6.3.2 О творении и грехопадении человека 6.3.3 Учение о Боговоплощении и спасении 6.3.4 Христология святого Афанасия 6.3.5 Триадология святого Афанасия 7. Святой Василий Великий 7.1 Творения святого Василия Великого

Итак, эта фигура – наиболее ключевая в переходе от апостольского периода к более позднему, он является важным звеном Предания, которое шло от века апостольского. Часто отрицательная критика склонна видеть некий разрыв в церковном преемстве от века апостольского до более позднего развития богословия, и Поликарп является той фигурой, которая заполняет этот как будто пробел.

Патрология

Протоиерей Валентин Асмус
Курс лекций, прочитанных в Православном Свято-Тихоновском Богословском институте в 1995 – 1996 уч.г.

Вводная лекция

Мы приступаем к изучению патрологии — науки, которая соприкасается с разными другими науками нашего курса. С одной стороны, патрология (систематическое изучение святых отцов) соприкасается с церковной историей и является наукой исторической. С другой стороны, патрология соприкасается с догматикой, потому что святые отцы для нас — это прежде всего учители веры. Мы увидим, что патрология имеет общие границы или даже общие области и с другими науками, другими предметами, которые мы изучаем — например, с гимнографией, литургикой. Это не удивительно, потому что вообще все богословские науки взаимосвязаны. Скажем, для православных изучение Священного Писания немыслимо без постоянного обращения к святоотеческим толкованиям библейских книг. Не будем сейчас останавливаться на тонких различиях между патрологией и патристикой, которые предлагались иногда и даже отражались на официальной номенклатуре учебных предметов. Будем стараться видеть патрологию во всем ее объеме.

Слово «патрология» достаточно новое, впервые оно появилось в названии труда одного не-мецкого протестантского ученого в середине 17 века. Однако по содержанию эта наука существовала с первых веков христианства. Отцом патрологии можно считать того церковного писателя, которого мы признаем и отцом церковной истории — Евсевия, епископа Кесарии Палестинской. В своей «Церковной истории» он очень много внимания уделяет отцам Церкви, богословам, излагает их учение, цитирует их сочинения. Свидетельства Евсевия представляют для нас тем большую ценность, что многие творения первых веков, которые в своем сочинении, написанном в начале 4 века, цитирует Евсевий, до нашего времени не дошли, а некоторые из них известны нам исключительно благодаря их упоминанию Евсевием Кесарийским в его «Цер-ковной истории» и некоторых доругих его сочинениях.

В конце 4 века блж. Иероним Стридонский, который писал на латыни, но большую часть своей жизни прожил на Востоке, положил основание изучению святых отцов на Западе, в области распространения латинского языка, своим сочинением «О знаменитых мужах». Блж. Иеро-ним ставил себе целью доказать, что христианство более значительно великими людьми, великими умами, чем язычество, в ответ на упреки язычников, третировавших христиан как варваров и уничтожителей культуры. Блж. Иероним понимает свою задачу достаточно широко. Он говорит в своем сочинении (где дает сведения о 135 писателях) не только о православных богословах, но включает в круг рассмотрения даже таких чисто иудейских авторов, как Филон Александрийский и Иосиф Флавий, и такого языческого автора, как Сенека. И уж конечно, Иероним много говорит о еретиках, потому что историческая картина без рассмотрения различных еретических учений была бы не только неполной, но и непонятной. Впрочем, сочинение Иеро-нима довольно не самостоятельно, он очень во многом зависит от Евсевия, которого усердно копирует.

Кроме того, мы должны назвать таких авторов древности, как свт. Фотий, патриарх Константи-нопольский, и лексикограф Суда (или Свида по другому чтению). Свт. Фотий жил в 9 веке; еще до того, как он стал патриархом, Фотий составил огромное сочинение, которое называется «Библиотека» (или труднопереводимым греческим словом, которое означает нечто вроде «Тысячекнижия», хотя на самом деле в этом произведении речь идет не о тысяче, а о десяти тысячах книг). В этом сочинении свт. Фотий излагает содержание и цитирует произведения примерно двух с половиной сотен авторов, как языческих, так и христианских. «Библиотека» Фотия имеет для нас огромную ценность, во-первых, потому, что святитель Фотий — это великий ученый, очень взвешенно относившийся к излагаемому материалу, один из зачинателей научной критики (в частности, конструктивно-критически относившийся к во-просам авторства, искавший научно обоснованных ответов, анализировавший содержание сочинений, о которых писал). В общем, во всей византийской литературе «Библиотека» Фотия — явление исключительное. «Лексикон» Свиды составлен около 1000 года, это тоже замечательный образец византий-ской эрудиции. Здесь нет таких глубоких анализов, как у свт. Фотия, но по широте охвата, ко-личеству имен, которые называет и объясняет «Лексикон» Свиды, он занимает исключительное место и до сих пор это настольная книга для тех, кто исследует первое христианское тысячелетие.

В Церкви всегда сохранялся интерес к святым отцам, всегда богословы опирались на святоотеческие суждения и свидетельства, и это мы найдем в истории любого собора не только 1-го, но и 2-го тысячелетия. Можно сказать, что хотя какая-то часть святоотеческих творений была утрачена, однако самая значительная, самая существенная по содержанию часть сохранилась благодаря тому, что во всех христианских поколениях до изобретения книгопечатания находились люди, хранившие и переписывавшие эти творения. До настоящего времени очень многое из святоотеческих творений остается неизданным — не потому, что они остаются неизвестными, а потому, что руки не доходят до их издания. Современная наука предъявляет очень строгие требования к изданию текстов. И если еще в прошлом веке можно было издавать текст на основании одной или двух рукописей, то в наше время это считается недопустимым и текст полагается издавать на основании всех имеющихся в распоряжении науки рукописей, а их может быть очень много и они могут быть рассеяны по библиотекам разных континентов. Так что издание их — не такое легкое дело, и каждый год в научный обиход поступают первые издания творений отцов и древних христианских богословов, которые прежде не публиковались.
Конечно, задача науки не ограничивается одним изданием этих творений. Их нужно изучать и для общей пользы переводить на современные языки. Это изучение ведется общими усилиями ученых разных стран и разных вероисповеданий. Наука нового времени занимается святыми отцами не первый век. Уже в 16 веке в связи с религиозными спорами на Западе появилась на-стоящая потребность в изучении отцов.
С одной стороны, протестанты говорили (и не без оснований), что католическая церковь отступила от учения древней Церкви, и в доказательство приводили творения отцов самых первых веков христианства.
С другой стороны, католическая церковь, борясь против протестантизма, пыталась доказать свою преемственность, непрерывность своей традиции, для чего тоже была вынуждена прибегать к святоотеческим творениям, справедливо указывая на многочисленные и вопиющие отступления от древнего церковного учения у протестантов.

В силу исторических условий на православном Востоке изучение святых отцов не могло в то время, в 16 – 17 веках, быть столь успешным, как на Западе. Византия пала в середине 15 ве-ка, и ее культура очень быстро пришла в упадок. Это выразилось также в том, что очень быстро перестали понимать древнегреческий язык, бывший до самого падения Константинополя общепринятым языком Церкви. Все проповеди записывались на древнегреческом языке; после паде-ния Константинополя проповеди в сочинениях, назначенных для назидания, древнегреческий язык не мог сохраняться и все больше вытеснялся новогреческим языком. Это говорило о том, что теряется связь со святыми отцами.

Что касается славянских стран, то южные славяне, как и греки, попали под турецкое иго, а Россия только начинала свое становление самостоятельного во всех отношениях государства, когда Византия пала. Поначалу интерес к святоотеческим творениям у нас, в России, был довольно незначительным. Кое-что было переведено с греческого болгарами и сербами. Святоотеческие творения, переведенные на русской земле, ученые пересчитывают буквально по пальцам одной руки. Очень долго у нас существовала наивная, как выяснилось, убежденность, что не нужно решать никаких трудных вопросов и что если такие вопросы в нашей церковной жизни возникнут, можно будет легко получить их разрешение в Константинополе. Такое отношение к трудным вопросам было тем более оправдано, что Русская Церковь до середины 15 века оставалась под константинопольской юрисдикцией и самих митрополитов получала из Константинополя. Впоследствии, после падения Константинополя, в котором русские увидели кару Божию за отступление от православия, в России все больше проявлялись националистические настроения, которые ставили Россию в центр всего православного мира и утверждали ее самодостаточность. При таких настроениях изучение святоотеческого наследия, углубление в это наследие представлялось как бы излишним, потому что если Русской Церкви и было нужно что-то получить, она это получила в самом начале, еще при своем крещении. Сама мысль о том, что чего-то нам не хватало, в прежние века могла показаться кощунственной. В 16 веке в России можно назвать только одного человека, по-настоящему знавшего святых отцов — преподобный Максим Грек. Показательна судьба этого человека. Он родился на Балканах, в Эпире, уже после падения Константинополя. Детство и юность его прошли в Италии, куда эмигрировали его родители. Своих познаний преп. Максим достиг благодаря тому, что учился в западных школах. Парадоксально, но таков был путь, который предстояло пройти нашей Церкви: именно через школу западного типа, сколь ненавистной она ни казалась на первых порах, мы могли вернуться к святоотеческому наследию, приступить к его систематическому усвоению и с помощью святых отцов отразить те опасности, которые нам грозили со стороны западного инославного христианства.
Это прекрасно понимал уже в первой половине 17 века знаменитый киевский митрополит Петр Могила. Когда критикуют Петра Могилу и тех, кто шел по его стопам, указывают на то, что он копировал именно западные образцы, заводил латинские школы. Как на альтернативу указывают на возможность создания греческих школ, но, к сожалению, греческих школ не существовало в природе в то время, когда Петр Могила занимался налаживанием просвещения в Южной России, хотя у многих, и прежде всего у самих греков, было желание создать такие школы.
Ревнителями образования в греческих традициях были знаменитые братья Лихуды, которые стоят у истоков Московской Духовной Академии, возникшей немного позже Киевской — в 80-х годах 17 века. Надо сказать, что сами Лихуды прошли те самые западные университеты, альтернативу которым они хотели создать в России, и несли в Россию, вольно или невольно, опять таки школу западного типа, хотя акцент, может быть, и ставили несколько по-иному, чем Петр Могила.

Когда в 18 веке начинается в России систематическое устройство духовных школ, оно есть не что иное, как насаждение того типа школ, какой существовал тогда в христианском мире, и других возможностей не было. Мы должны понимать, с одной стороны, ограниченность тех возможностей, какие давали эти школы, но с другой стороны, мы должны понимать историческую неизбежность и плодотворность того, что происходило тогда в нашем образовании.
Сколько проклятий мы слышали, слышим и будем слышать в адрес знаменитого Феофана Прокоповича. А надо сказать, что кроме всего, что о нем говорится, Феофан Прокопович был очень крупным богословом, он написал огромное «Догматическое богословие», где есть огромный раздел о «Филиокве» (Filioque) с очень богатым подбором святоотеческих свидетельств. Обычно Прокоповича обвиняют в том, что он был протестантствующим богословом. Если говорить о «Филиокве» (Filioque), то догмат этот от католиков в совершенно неизменном виде перешел ко всевозможным протестантам, и Феофан Прокопович, опровергая этот западный догмат, выступал не как протестант, борющийся с католичеством, а как православный, борющийся и с католичеством, и с протестантством одновременно.
Уже в 18 веке начинается систематический перевод святых отцов на русский язык (вначале на церковнославянский). Постепенно наши духовные переводчики приходят к выводу, что святых отцов для всеобщего назидания надо переводить все таки на современный русский язык. В 19 веке они переводятся уже почти исключительно на язык, понятный всем. В общей сложности наша святоотеческая библиотека в русских переводах насчитывает не одну сотню томов. Другой такой богатой святоотеческой библиотеки нет ни на одном современном языке. Превосходит этот объем только то, что переведено на латинский язык. Но если латинские переводы греческих и других восточных отцов и церковных писателей предназначались для очень узкого круга ученых, то русские перводы имели, конечно, гораздо большую аудиторию. Они были адресованы не только ученым, но даже простому благочестивому читателю. Мы знаем, что очень многие святоотеческие творения издавались неоднократно и среди всех слов населения — и купцов, и крестьян — были любители духовного чтения, которые в своих библиотеках имели эти святоотеческие творения. В наше время вроде бы возвращаются некоторые возможности, которые мы утратили после 1917 года, но мы с вами все-таки находимся в стенах Богословского института и должны изучать святоотеческие творения также и с научной точки зрения. Для этой цели у нас преподается греческий и другие языки, потому что, конечно, научное изучение святых отцов немыслимо без обращения к их подлинным творениям.

Об учебниках и руководствах

Вам, конечно, известно имя покойного о. Иоанна Мейендорфа. У нас получила распространение его книжечка, которая называется «Введение в святоотеческое богословие» – довольно сжатый курс лекций, которые о. Иоанн читал в Свято-Владимирской семинарии в Нью-Йорке на английском языке и которые были переведены на русский язык — надо сказать, не всегда удачно, там есть погрешности в виде некоторых выражений, которые объясняются устным стилем. Эта книжечка — едва ли не единственный обзор святоотеческих учений и жизни святых отцов в диапазоне 15 веков — от 1 века до поздневизантийского исихазма. Обычно патрологические изложения бывают более короткими. У католиков существуют даже строгие хронологические рамки святоотеческого периода. Там считают, что западная патристика — это время, которое заканчивается папой св. Григорием Двоесловом (начало 7 века), а восточная патристика — это период, который заканчивается преподобным Иоанном Дамаскиным, который умер в первой половине 8 века.
Мы не обязаны придерживаться этих хронологических рамок, хотя можем констатировать, что многие авторы наших учебников и рукооводств следуют им. Например, Лев Платонович Карсавин в его книге «Святые отцы и учители Церкви». Эта книга для нас интересна тем, что там достаточно подробно излагаются христианские учения первых трех веков, потому изложе-ние становится более суммарным и заканчивается преподобным Иоанном Дамаскиным.
Замечательным патрологом был прот. Георгий Флоровский. Его патрологический двухтомник вам должен быть известен: «Восточные отцы IV века» и «Византийское отцы V — VIII веков». Как видим, здесь не хватает первых трех веков; этот хронологический изъян мы можем восполнить с помощью других руководств. В частности, наш институт в скором времени собирается выпустить патрологический учебник замечательного эмигрантского ученого архимандрита Киприана (Керна). Этот учебник относится как раз к отцам первых трех веков. Кроме того, архимандриту Киприану принадлежит довольно давно изданная книга «Золотой век святоотеческой письменности» (имеется в виду 4 век) и замечательная монография «Антропология святого Григория Паламы». В последней работе богословие св. Григория рассматривается в очень широком патристическом контексте.
Вот, пожалуй, главные руководства, которые я хотел вам назвать.

Наша дореволюционная наука тоже имела немало замечательных достижений и многие монографии русских ученых до сих пор сохраняют свое значение, но в таких общих руководствах, которые составлены до революции, все-таки очень многое устарело, поэтому я не буду вам их рекомендовать.
Существуют очень ценные пособия по патрологии и на иностранных языках. Если говорить о православных авторах, то это в первую очередь греческий ученый Панайотис Христу, составивший большую «Патрологию», которая, однако, ограничивается первыми тремя веками в двух томах (первый том вводный, второй — греческая патрология эпохи гонений, т.е. докон-стантиновского времени). Кроме того, ему принадлежат некоторые исследования о последую-щих веках. Интересные ученые есть в современной Сербии. Один из них — епископ Афанасий (Евтич) составил книгу по патрологии, которая, к сожалению, пока ограничилась одним томом, в котором излагаются учения отцов 4 и 5 веков. Из западных книг по патрологии назову две книги католических авторов: Альтанер (его книга имеется только на немецком языке) и Квастен (его «Патрология» в нескольких томах издавалась на английском и французском языках).

Наше представление о современном состоянии науки будет неполным, если не сказать об изданиях текстов святых отцов. Как я сказал, в наше время издается очень много. Я назову только несколько серий святоотеческих сочинений. Еще в 19 веке французский священник Минь задумал собрать в одно собрание все сочинения греческих и латинских отцов и церков-ных писателей (латинских до 13 века, греческих — до 15 века). Получился 221 том латинских отцов и 161 том греческих отцов. Это количество не совсем точное, потому что в некоторых случаях там, где по номиналу значится один том, на самом деле имеется несколько полутомов. Греческие творения в этом издании снабжены латинским переводом. Минь сделал издание са-мое полное из всех существующих, но весьма несовершенное текстологически. Мы говорим условно о нем, потому что он привлекал себе в помощь разных специалистов, сам не будучи крупным специалистом. Он практически ничего не издал заново, он только перепечатывал уже бывшие в наличии издания прежних лет и веков. Причем часто оказывается, что старые изда-ния, скажем, 17 века, более исправны, чем у Миня, который пытался их в точности перепечатать. Однако, несмотря на это, до сих пор святых отцов продолжают цитировать по Миню, потому что это очень удобное для пользования издание, где собрано все, что можно было в то время собрать, и это издание не только читается, но и переиздается. Лет 20 или немного меньше тому назад в Бельгии было сделано полное переиздание обеих патрологических серий Миня, а в настоящее время греческая серия постепенно переиздается фототипически в Греции.
Существуют и другие патрологические серии. Венская академия еще в 19 веке специализировалась по латинским отцам, в то время как Берлинская академия в 19 веке начала серию греческих христианских писателей первых трех веков. На самом деле там издаются греческие отцы и церковные писатели и более позднего времени. В 40-х годах нашего века в Париже начала издаваться серия «Христианские источники», в которой публикуются отцы греческие, латинские и восточные. Тексты греческих и латинских отцов даются с параллельным французским переводом, а восточных отцов — без подлинного текста, в одном переводе. К нашему времени в серии насчитывается уже более 400 томов. Некоторые святоотеческие творения впервые изданы в составе этой серии (например, творения преподобного Симеона Нового Богослова, одного из самых важных для нас отцов). Очень многие святоотеческие творения издаются в Греции силами двух богословских факультетов — Афинского и Фессалоникийского. В Афинах выходит серия «Библиотека греческих отцов», где отцы издаются в хронологическом порядке (сейчас издано примерно 70 томов), и серия дошла до творений свт. Григория Богослова. В Солуни издается другая серия — «Греческие отцы Церкви». Эта серия отличается от афинской тем, что в ней святоотеческие творения издаются не в одном древнем тексте, а с параллельным новогреческим переводом. Отцы издаются в этой серии без хронологического порядка; издано уже много десятков томов, в частности все творения свт. Иоанна Златоустого. Эти творения занимают наибольший объем среди всех греческих святоотеческих творений.

Мы недаром так много говорим о греческом языке, он действительно очень важен для понимания того, что такое святоотеческое богословие. Греческий язык — это первый язык христианской Церкви, потому что мы не знаем проповеди Христа Спасителя, как она звучала на арамейском языке, но знаем ее в записи священных писателей Нового Завета, которые пользовались греческим языком. В 1 веке по всем свидетельствам, которыми мы располагаем, греческий язык был не только главным, но единственным языком христианской Церкви, он был общепринят не только на Востоке, но и на Западе. В западных церквах он тоже долго преобладал. И в Италии, и в Галлии, и в Карфагене (Северная Африка) — всюду греческий язык был языком Церкви. И только со временем, примерно с середины 2 века, начинается латинская христианская письменность.

ΔΙΔΑΧΗ

Первым святоотеческим творением, которое обычно называется в современных учебниках, является так называемое «Учение 12 апостолов». Это творение хотя и упоминается у многих святых отцов, однако всего лишь столетие с небольшим тому назад было открыто и опубликовано. Один греческий митрополит обнаружил его в рукописи, принадлежавшей Иерусалимскому подворью в Константинополе; затем эта рукопись была перенесена в Иерусалим. Этот митрополит, Иосиф Вриенний, явился первым издателем «Учения 12 апостолов», которое, как явствует из его содержания, не принадлежит самим апостолам, а является изложением церковного учения, которое существует как изначальное учение Церкви и передается поэтому от имени 12 апостолов.
Сочинение это чрезвычайно ценно, потому что знакомит нас и с жизнью, и с учением Церкви очень раннего времени: как считают современные ученые, «Учение 12 апостолов» составлено в начале 2 века в Сирии. Оно состоит из нравственной части и разделов, относящихся к литургической и канонической жизни Церкви.
Вот что говорится там о крещении:

«Что же касается крещения, крестите так: сказав предварительно все это (то есть научив вере и призвав к покаянию, о чем говорится раньше), крестите во имя Отца и Сына и Святаго Духа в воде живой (то есть в воде текущей — в реке). Если же не имеешь воды живой, в иной воде крести; если же не можешь в холодной, в теплой; если же не имеешь ни той ни другой, возлей на голову воду трижды во имя Отца и Сына и Святаго Духа. Прежде же крещения да постится крещающий и крещаемый и если могут, некоторые другие. Вели же обязательно поститься крещаемому день или два до крещения».

Обряд крещения очень прост, но из этого описания мы очень многое узнаем: что крещение совершается во имя Отца и Сына и Святого Духа (некоторые сектанты указывают, что будто бы Св. Писание нам предписывает иную форму крещения, когда говорится где-нибудь в Деяниях о крещении во имя Христово). Но там речь идет не о формуле крещения, а дается суммарное указание на то, что крещение совершается не просто во имя Божие, но во имя Бога Отца, Бога Сына и (подразумевается) Святаго Духа. Интересно, что говорится о возможности обливательного крещения, хотя оно не признается нормальным и допускается только в исключительных случаях. В «Учении 12 апостолов» говорится и о посте. Мы узнаем, что пост в среду и пятницу — чрезвычайно древнее установление:

«Посты же ваши да не будут с лицемерами, ибо они постят-ся во второй и пятый день недели. Вы же поститесь в среду и пятницу».

Второй и пятый день — это понедельник и четверг (дни, когда постились иудеи). То, что говорится о лицемерах, указывает не на иудеев в чистом виде, а на какие-то группы иудеохристиан, которые стремились при-держиваться всех обычаев иудейского обихода.

В «Учении 12 апостолов» приводится молитва «Отче наш» с минимальными разночтениями в сравнении с текстом, который дается в Евангелии от Матфея. Единственное разночтение — то, что здесь слово «долг» — в единственном числе, в то время как в молитве Господней, по Матфею, стоит «долги». Причем в «Учении…» указывается, что эта молитва должна совершаться каждым христианином трижды в день.

Говорится в «Учении 12 апостолов» и о Евхаристии:

«И как был этот хлеб преломленный рассеян по горам и собранный стал един, так да соберется и Церковь Твоя от концов земли в Твое Царствие»

Мы находим здесь интересные сведения о церковном строе. Лицами, несущими в Церкви иерархическое служение, называются епископы и диаконы. Кроме того, в Церкви существуют пророки, которые ходят из одной общины в другую и проповедуют. В одном месте «Учения 12 апостолов» (или «Дидахи», как оно называется по-гречески) эти пророки называются архиерея-ми. Поскольку не существовало еще точной терминологии в отношении степеней церковной иерархии, мы можем действительно усмотреть в тех пророках, о которых говорит «Дидахи» аналогии епископам в современном смысле слова, потому что пророки эти имеют полномочия в отношении нескольких или даже многих церковных общин, в то время как епископы и диаконы несут свое служение в рамках одной общины.
«Учение 12 апостолов» — это совсем небольшое творение, и я советую вам его прочитать. Текст вы найдете в следующих изданиях: это «Раннехристианские отцы Церкви» (Брюссель,1978) — переизданная не так давно и у нас книга. Здесь даются святооотеческие тексты полностью или в отрывках вплоть до св. Иринея Лионского; «Писания мужей апостольских» (Рига, 1992). Здесь более узкие хронологические рамки, все ограничивается только мужами апо-стольскими, т.е. временем до середины 2-го века.

Творения мужей апостольских

Мужи апостольские — условное название нескольких святых отцов 1 и начала 2 веков. Само это название появилось в новой европейской науке только в 17 веке. Понятие это объемлет следующих отцов: Варнаву, Климента Римского, Игнатия Антиохийского, Поликарпа Смирнского и Ерму (или Ерма). Впоследствии к ним прибавили еще Папия Иерапольского и анонимного автора «Послания к Диогнету».

Св. Климент Римский

Первый в ряду мужей апостольских — св. Климент, епископ Римский. Если верить точности сообщения Евсевия Кесарийского, годы епископства св. Климента в Риме — с 92 по 101. Тертуллиан сообщает, что св. Климент принял посвящение от самого ап. Петра, но затем чтобы не нарушать мира церковного, он устранился от епископской должности, поэтому списки римских епископов числят Климента на четвертом месте, если начинать с самого св. Петра (то есть между Петром и Климентом было еще два епископа).
Главное и, как считает современная наука, единственно подлинное творение св. Климента Римского — это его Послание к Коринфянам, которое издается как первое послание к коринфянам. Это послание написано по поводу каких-то тяжелых смут, происходивших в Коринфской церкви. Климент обращается (правда, не от своего лица, а от лица Римской церкви) к Коринфу не просто со словом братского увещания, а как власть имеющий. И конечно, этот момент со всем усердием использовали апологеты католичества, которые считали, что здесь мы имеем одно из самых ранних доказательств папского примата. Мы не будем вдаваться в этот вопрос, скажу лишь, что в древней Церкви довольно рано выделились кафедры, которые имели большой авторитет и влияли на жизнь других поместных церквей, и Римская была вовсе не единственной. Большое влияние имели также Александрийская, Антиохийская, Карфагенская кафедры. Кроме того, впоследствии, когда несколько веков спустя сформировались территории патриархатов, Коринф так же, как большая часть Греции, вошел поначалу в римскую юрисдикцию. И только в 8 веке Коринф перешел под юрисдикцию Константинопольского патриарха, так что мы не имеем никаких оснований усматривать в таком, прямо скажем, властном обращении св. Климента к церкви Коринфской свидетельство того, что св. Климент сознавал себя непогрешимым главой вселенской Церкви. Впрочем, в такой острой форме даже крайние апологеты като-личества не толкуют соответствующие места первого послания Климента к коринфянам.

Конспект лекций по патрологии

Вниманию читателей предлагается курс лекций по патрологии мученика Иоанна (Попова), прочитанный студентам Московской Духовной академии. Данный курс лекций представляет собой плод многолетней исследовательской и преподавательской деятельности автора. Однако необходимо иметь в виду, что конспект лекций является лишь пособием к курсу патрологии и не отражает всего объема научного материала, использовавшегося И.В. Поповым для преподавания. При подготовке к изданию нами были использованы: «Конспект лекций по патрологии», 3-е издание студентов Императорской Московской Духовной Академии, Сергиев Посад, 1916, а также совместное издание Учебного Комитета РПЦ и Московской Духовной академии «Профессор Иван Васильевич Попов. Патрология. Краткий курс», опубликованное в Москве в 2003 году под общей редакцией профессора МДА А. И. Сидорова.

***

Данный труд мученика Иоанна Васильевича Попова пока не переведён в текстовый формат. В виде сканированного документа вы можете ознакомиться с ним по ссылке ниже.

Читать в формате djvu.

Читать в формате pdf

Предлагаем помочь распознать текст этой книги и открыть его для тысяч читателей. Это можно сделать самостоятельно или привлечь профессионала. Предварительно просим уточнять, не взята ли эта книга на распознавание, написав по адресу otechnik@azbyka.ru

Текст книги «Курс патрологии»

Автор книги: Алексей Сидоров

Жанры:

Религия

,

Религиоведение

сообщить о нарушении
Текущая страница: 1 (всего у книги 27 страниц)

Алексей Иванович Сидоров
Курс Патрологии

{с. 2}

Введение

Патрология как Наука.

Термин «патрология» (т. е. «учение об отцах Церкви») был впервые употреблен протестантским ученым Й. Герхардом (J. Gerhard; ум. 1637), написавшим сочинение под названием «Патрология, или произведение о жизни и трудах учителей древнехристианской Церкви», которое увидело свет после его смерти в 1653. Уже в этом названии намечаются характерные черты зародившейся науки, являющейся одновременно и наукой церковно-исторической, и наукой богословской. Ее предметом становится изучение жизни, творений и богословия отцов и учителей Церкви, которое, естественно, предполагает понимание культурно-исторического и церковно-исторического контекста, определявшего во многом житие и миросозерцание того или иного святого отца и церковного писателя. Поэтому патрология находится в неразрывной связи с рядом исторических и богословских дисциплин, прежде всего, с историей Церкви.

Также в XVII в. появляется термин «патристика» — практически одновременно и у католических, и у протестантских писателей, подразделявших всю богословскую науку («теологию») на «библейскую», «патристическую», «схоластическую», «символическую» и «спекулятивную». Хотя оба указанных термина долгое время (вплоть до наших дней) часто употреблялись в качестве взаимозаменяемых, их всё же следует дифференцировать.

{с. 3}

Различие двух понятий весьма ясно сформулировал замечательный русский патролог Н. И. Сагарда: патристика, будучи по преимуществу наукой богословской, «собирает рассеянные в творениях отцов Церкви доказательства для догмы, морали, церковного строя и церковной дисциплины и стремится изложить их по их внутренней связи. Поэтому ее можно определить, как систематическое изложение заимствованных из отеческих творений доказательств, которые служат для исторического обоснования христианских истин. Она не даёт образа жизни и литературной деятельности богословских писателей, опуская биографию и библиографию, группирует догматическое содержание их творений по основным точкам зрения, излагает в связи и таким образом создает систему традиционного религиозного учения. Следовательно, в «патристике» индивидуальные особенности того или другого церковного писателя лишаются обычной ценности, иногда получая характер даже случайного отклонения от нормы, причем вся сила сосредотачивается на принципиальном тожестве нравственного и догматического учения с библейско-христианскими первоосновами. От этой науки существенным образом отличается «патрология», заключающая не только биографический и библиографический отдел, но и экзегетический, в котором излагается содержание отдельных произведений того или другого писателя и цельный образ его учения, с оттенением именно его индивидуальных особенностей, характерно отличающих данного писателя и определяющих его место в истории богословской мысли, и эта сторона признается существенной составной частью науки, которую она не может передать «истории догматов», так как в последней историческая сторона представляется не так подробно и обстоятельно, и совершенно в другой форме, чем в патрологии.

В патрологии история христианских догматов представляется хронологически, в связи с самою жизнью древней Церкви и в том самом порядке, в каком христианские догматы раскрывались в действительности. С другой стороны, в патрологии каждый христианский догмат рассматривается в связи со всей системой вероучения тех церковных писателей, у которых раскрывается этот догмат; между тем как «история догматов» оставляет эту связь в стороне и берет из учения известного отца только то, что он говорит о том или другом догмате в отдельности». В этом определении Н. И. Сагарды область патрологической науки весьма четко отграничивается и от сферы «патристики», и от «истории догматов» – дисциплины, распространенной преимущественно в среде протестантов.

Следует еще отметить, что слово «патрология» нельзя понимать в узком смысле слова, т. е. как науку, занимающуюся исключительно изучением творений одних отцов Церкви. В поле ее зрения попадают жизнь, творческая деятельность и богословие всех церковных писателей, т. е. тех писателей, которые принадлежали к Церкви и сознательно выражали церковное вероучение. Поэтому понятие «патрология» является практически тождественным выражению «древне-церковная письменность» (или более широкому – «церковная литература»). Сам предмет данной науки, таким образом, необходимо предполагает богословскую оценку памятников данной письменности, что существенным образом отличает православную (и, в значительной мере, католическую) патрологию от жанра «истории христианской литературы», в котором обычно подвизаются протестантские (а, отчасти, и светские) ученые. Для последних абсолютно чужда церковная точка зрения на свой предмет, а поэтому они включают в «историю христианской литературы», наряду с сочинениями церковных писателей, и произведения еретиков, не провидя между ними никакого различия. Тем самым, грани определения «христианский» совершенно размываются и оно принимает очень и очень аморфный вид. Безусловно, отстраняясь от такого не{с. 4}церковного подхода к христианской письменности, нельзя впадать и в противоположную крайность, т. е. в «грех сугубой дистинкции», ибо не всегда и во всем можно провести «церковность» до ее самой малейшей черты; иногда данную границу приходится как «намечать пунктиром». Это объясняется тем, что, во-первых, один и тот же христианский писатель в различные периоды своей жизни то был членом Церкви, то впадал в ересь или «схизму» (классический пример тому – Тертуллиан): во-вторых, некоторые взгляды одного и того же христианского писателя весьма точно отражали точку зрения соборного веросознания Церкви, другие же – не вполне согласовывались с ней, или даже вступали в явное противоречие с соборным церковным разумом; в-третьих, само это соборное веросознание, будучи самотождественным по сущности, находилось (и находится) в процессе самораскрытия, предполагающем изменение форм церковного сознания; наконец, в-четвертых, ереси и еретические сочинения всегда вызывали реакцию церковных писателей, а поэтому часто служили как бы «фоном» их деятельности и миросозерцания – без учета же подобного «фона» немыслимо и адекватное понимание жизни и учения отцов и учителей Церкви.

В целом можно сказать, что «с точки зрения патристической среди писателей христианских различаются три группы: писатели христианские – христиане, но не принадлежавшие к Церкви Православной и не её учение излагавшие в своих произведениях; писатели церковные – члены Церкви Православной, писавшие об ее учении, жизни, деятельности и т. д., произведения которых не получили в Церкви значения точного изложения церковного и св. отцы Церкви – те из церковных писателей, произведения которых признаны самою Церковью наиболее точным выражением хранимого ею учения». Первая группа как раз и представляет тот «фон» (о котором только что шла речь) для православной патрологической науки, оставаясь на периферии ее изысканий; вторая и третья группы являются непосредственным предметом ее изучения. Как история церковной письменности, православная патрология исходит из того принципа, что эта «письменность резко отличается от светской своим религиозным, богословским характером, своим церковным содержанием – в ней самое существенное не форма, а содержание; а поскольку и различать произведения христианской письменности следовательно, с точки зрения ее богословской значимости». Этот подход православных ученых к патрологии коренным образом отличает данную науку от светской истории литературы. «Всеобщая история литературы или история литературы какой-либо нации отмечает прежде всего художественно-эстетическую сторону. Но эта точка зрения не применима к церковной литературе, потому что данная литература возникла не из литературно-эстетических, чисто художественных потребностей, а из практически-религиозных, церковных и богословских, ее история протекает параллельно или, скорее, органически связана с историей Церкви, в особенности с церковным вероучением и церковной наукой. Произведения церковной литературы – не художественные произведения и не стремятся быть такими; церковная литература – не изящная литература, а изображение жизни и страданий, веры и надежды древней Церкви. Авторы ее – не «писатели» и «литераторы», а церковные мужи и богословы; они, за редкими исключениями, заботятся не о форме, а о содержании. Эстетическое развитие церковного стиля, если оно действительно имело место, не обусловливало собою общего хода развития этой литературы. Правда, проповеди отцов Церкви имеют риторическую сторону (например, у Иоанна Златоуста), гимны – поэтическую, литургии – эстетическую сторону; некоторые отцы Церкви обнаруживали стремление к классическим формам выражения мыслей и чувств. Однако все это для хода развития церковной письменности имеет только {с. 5} случайное значение – интерес, какой имеют для нас эти произведения, существенным образом основывается на их особенном содержании.

Отцы и Учители Церкви, Церковные Писатели.

В ранне-христианском словоупотреблении понятие «отец» обычно ассоциировалось с термином «учитель». Уже святой Апостол Павел намекает на это, говоря: «хотя у вас тысяча наставников, но не много отцов; я родил вас во Христе Иисусе благовествованием» (1 Кор 4:15). Святой Ириней Лионский также говорит: «Ибо если кто научен кем-либо, то он называется сыном учителя, а этот отцом его». Наконец, и Климент Александрийский изрекает: «Слова суть порождения души. Поэтому мы называем тех, кто наставляет нас, отцами».

Подобная неразрывная связь двух понятий, доходящая почти до отождествления, прослеживается затем и в раннем монашестве, где слово «авва» подразумевало одновременно значения «духовного отца» и «учителя». Такое словоупотребление отчасти сохранилось и у нас, ибо мы говорим не просто об «отцах Церкви», но об «отцах и учителях Церкви». В то же время, указанные понятия обрели в современном православном словоупотреблении некоторые оттенки различия, на которых хотелось бы остановиться.

Среди всех церковных писателей отцы Церкви, занимают особое место. Об этом ясно говорит, например, преосвященный Филарет Черниговский: «Церковь Христова есть царство истины и святости, основанное Христом Господом и силою Св. Духа, действующего чрез избранных своих, всегда живое в членах своих…; а высокая честь быть избранными орудиями Духа Божия предоставлена отцам Церкви». Они являются продолжателями дела свв. Апостолов: «это те преемники духа апостольского, которые и могли по дарованиям богопросвещенного ума и хотели по благодатной чистоте души предлагать и предложили в писаниях чистую истину Христову, семя Божие, действующее во спасение».

Естественно возникает следующий вопрос: кого из христианских писателей следует относить к собственно «отцам Церкви»? Католические ученые и богословы выдвигают четыре основных критерия для определения понятия «отцы Церкви»: 1) ортодоксальность учения, 2) святость жизни, 3) признание Церкви и 4) древность. Данные критерии, за исключением последнего, признаются и православными патрологами. При этом, правда, следует оговориться, что ни один из названных критериев нельзя рассматривать с узко формальной точки зрения. Например, если брать первый критерий, то необходимо учитывать, что, хотя Богооткровенные истины христианства неизменны и даны нам в своей незыблемой полноте, восприятие и раскрытие их со стороны человека происходило во времени и постепенно. Человеческий ум в ходе истории как бы постепенно продвигался (и продвигается) к все большей полноте познания и понятийного выражения этих истин. Как пишет архимандрит Сильвестр: «Бог постепенно приучал людей к постижению Откровения, как приучают живущих во тьме к свету». А поэтому Церковь в ходе земной историк своей «извлекает известные истины из Откровения и поставляет их пред глазами верующих, возводя их на степень догмата, т. е. истины уже непререкаемой». Вследствие этого деятельность Церкви «представляет собою, можно сказать, своего рода внутреннюю, непрерывную диалектическую работу, клонящуюся, при желании оградить истины веры от всякого рода заблуждений, к более и более точному разъяснению и определению их для более прочного утверждения в сознании верующих». Данный процесс условно можно назвать процессом «догматизирования». Постепенность такой диалектической работы со{с. 6}борного разума Церкви заставляет нас быть осторожным в оценке взглядов того или иного отца и учителя Церкви, предостерегая против «анахронизма суждений». Например, если рассматривать триадологию доникейских отцов с точки зрения четко сформулированного учения о Святой Троице (нашедшего классическое выражение в известном «никео-цареградском символе»), то можно констатировать, что многие из этих отцов явно тяготели к субординационизму. Аналогичным образом в христологии св. Кирилла Александрийского встречаются некоторые неточные формулировки, которые можно трактовать, так сказать, в «монофизитском» ключе. Кроме того, критерий «ортодоксальности» нельзя применять узко формально и в том плане, что все сказанное тем или иным отцом является истиной в последней инстанции. Ибо «писания отцов – человеческие произведения и существенно отличаются от Священного Писания Ветхого и Нового Завета, которое богодухновенно, составлено под специальным воздействием Св. Духа и потому должно рассматриваться и почитаться, как Священное и Божественное Писание. За весьма редкими исключениями, никто не смешивал произведений отцов Церкви с боговдохновенными писаниями пророков и Апостолов, и такого смешения нельзя допускать без опасности запутаться в безвыходных противоречиях. Отсюда, при неизменном подчинении всегда живому, всегда непогрешимому авторитету Церкви, которая есть верная хранительница божественных обетований и всеобщего и непрерывного Предания, вытекает для нас известная свобода в изучении отеческих творений и заключающегося в них учения; отсюда же, не умаляя значения отцов, мы получаем возможность и право внести необходимые различия в оценку их учения». Поэтому, согласно мнению одного из первых русских патрологов, следует проводить различие между «погрешностями» и «заблуждениями», ибо они «не одно и то же. Иное дело погрешать в таких истинах, которые, не будучи определены Церковью, могли быть изъясняемы так или иначе – и совсем другое дело упорствовать против ясного определения всей Церкви. Первого рода ошибки нередко можно встретить у св. отцов, но отнюдь не погрешности второго рода. Погрешностей св. мужей не должно одобрять и упорно держаться их, точно также, как и упрекать их за оные, помня ту истину, что и святой человек, как человек, мог иногда ошибаться».

Что касается второго критерия – святости жизни, то здесь следует остерегаться отождествления понятий «святость» и «безгрешность», ибо, как известно, только один Бог без греха. Поэтому нельзя забывать того, что отцы Церкви были людьми: в жизни их могли случаться падения, проступки и т. д., но своим подвигом покаяния, молитвы и доброделания они искупили их пред Господом и Церковь единодушно признает их святыми. С другой стороны, некоторые еретики, например, Несторий, по внешней стороне своей личной жизни приближались к идеалу святости, однако это не позволяет причислять их к лику святых, ибо формальное применение только одного критерия не допускается соборным разумом Церкви. Вследствие чего «святость должна быть запечатлена блаженной кончиной в общении с Церковью или даже мученичеством за Христа. Святость жизни св. отцов служит:

a) ручательством духовной опытности их, как руководителей в святой христианской жизни,

b) основой их глубокого проникновения в истины христианского вероучения, по принципу Мф 5:16,

c) залогом их беспредельной преданности к истине и Церкви, как церковных учителей и защитников интересов Церкви».

{с. 7}

Поэтому третий критерий – признание Церкви – является главным и решающим фактором в определении границ понятия «отцы Церкви». Впрочем, и здесь признание Церкви нельзя полностью отождествлять с канонизацией. Сонм святых на небесах – бесчисленен и не все святые горней Церкви, бывшие «тайными делателями Царства Божьего», известны нам, поскольку знаем мы лишь отчасти и проникнуть в сокровенную суть великой тайны Церкви нам, пребывающим в «юдоли печали», не дано. Канонизация святых лишь только намечает контуры этой великой тайны. Ибо «в отношении к некоторым лицам Церкви еще не довольно прошло времени, чтобы узнать волю Божию о них, прославляющую святых своих по своему усмотрению. Потому, если высокие качества известных лиц, их высокая образованность и подвижническая жизнь, не подлежат сомнению и они пользуются уважением Церкви, хотя и не в числе святых, то, не дозволяя себе без воли Духа Божия называть их св. отцами, должны мы признавать их знаменитейшими учителями Церкви, иначе, следуя примеру Церкви, должны называть их блаженными учителями, блаженными отцами и ставить вслед за св. отцами. Таковы, например, патриарх Фотий, Феофилакт Болгарский, Марк Ефесский».

Четвертый же критерий (древность), выдвигаемый католическими богословами, не признается, как отмечалось выше, православными патрологами. Исходя из него, католические ученые завершают собственно патрологию на греческом Востоке св. Иоанном Дамаскиным (начало VIII в.), а на латинском Западе – Исидором Севильским (VII в.). Православную же точку зрения на сей счет ясно выразил покойный отец Иоанн Мейендорф: «Наша Церковь учит, что божественное Откровение не ограничено никакими хронологическими рамками. Дух святой действует через людей всех времен, и Церковь «узнает» в людях своих «святых отцов» не по причине древности, а руководствуясь своей внутренней интуицией, на основании которой и формируется Предание». Вследствие этого наука патрология, собственно говоря, не имеет конечного хронологического предела, или, если говорить более точно, данный предел устанавливается грядущим концом бытия этого тварного мира и человечества.

Таким образом, святые отцы Церкви суть «надежнейшие руководители в деле религиозного знания; в их писаниях заключено апостольское Предание, посему все споры о вере, о правилах благочестия и благочиния церковного необходимо должны быть решаемы при свете святоотеческих писаний; но несомненным доказательством истины служит только единодушное и согласное их учение, только сие учение всякому должно принимать за несомненное правило, а не всякую частную их мысль и не всякое их предположение и исследование. Церковь во все времена имела и имеет нужду указывать для своих чад такие сочинения, которые могут служить предохранением от неверия, заблуждения и нравственных падений; и она во все времена тщательно отличала тех пастырей, которых Бог особенно ущедрил дарами Своей благодати, приуготовлял к борьбе с еретиками и одарил дарами премудрости и ведения; она принимала их писания с особенным уважением и предлагала их в руководство на будущие времена».

Отмеченный в этом высказывании архимандрита Порфирия принцип «согласия отцов» (consensus patrum) имеет важнейшее значение для патрологии. Еще в V в. его достаточно четко сформулировал прп. Викентий Лиринский: «Но должно сносить суждения только тех отцов, которые живя, уча и пребывая в вере и в кафолическом общении свято, мудро, постоянно, сподобились или с верою почить о Христе, или блаженно умереть за Христа. А верить им должно по такому правилу: что только или все они, или большинство {с. 8} их единомысленно принимали, содержали, передавали открыто, часто непоколебимо, как будто по какому предварительному согласию между собою учителей, то считать несомненным, верным и непререкаемым; а о чем мыслил кто, святой ли он или ученый, исповедник ли и мученик, не согласно со всеми или даже вопреки всем, то относить к мнениям личным, сокровенным, частным, отличным (secretum) от авторитета общего, открытого и всенародного верования; дабы, оставив древнюю истину вселенского догмата, по нечестивому обычаю еретиков и раскольников, с величайшей опасностью относительно вечного спасения, не последовать нам новому заблуждению одного человека».

Именно такое «согласие отцов» и делает их авторитетными выразителями Священного Предания. А «Предание – это Дух Христов, оживляющий Церковь и составляющий ее внутреннюю сущность. Подобно человеческому телу, оживляемому душой, и Тело Христово оживляется живущим в Нем Духом Христовым». Естественно, что святоотеческие творения не объемлют всю полноту церковного Предания, а представляют собой только часть его, наряду с постановлениями вселенских соборов, богослужением, церковными обычаями и т. д. Кроме того, творения святых отцов суть памятники церковной письменности, а в Церкви письменное Предание всегда вторично по отношению к устному Преданию. Ведь «Христово Предание, живущее и проповедуемое в Церкви пастырями и учителями, только мало-помалу записывается, чему в Библии положено как бы идеально-совершенное начало, первообраз. Православно-вселенская Церковь, как благодатная таинница истины Христовой, вдохновляемая и руководимая Духом Святым, всегда создает особую письменность, целый и целостный ряд словесных памятников непогрешимого Предания, коренящегося в ее религиозно-православном самосознании. Таким образом, в Церкви и Церковью всегда записывается только некоторая часть из того, что составляет религиозную сущность ее бытия и жизни всех истинно верующих христиан. Очевидно, что не все богооткровенное учение, не вся религиозная жизнь, не весь, так сказать, догматико-канонический «материал веры», находящийся и живущий в Церкви, вполне и всецело выражается и запечатлевается в письменных творениях и словесных памятниках церковных». Разумеется, это отнюдь не умаляет значения данных творений, поскольку письменное Предание является существенной и неотъемлемой частью всего Священного Предания.

Сложнее и запутаннее дело обстоит с обозначением «учители Церкви». На католическом Западе в 1298 г. декретом папы Бонифация из числа прочих отцов были выделены четыре – Амвросий, Иероним, Августин и папа Григорий Великий (Двоеслов); они получили почетное наименование «высокочтимых учителей Церкви» (egregii doctores ecclesiae), «учителей Церкви по преимуществу» (doctores ecclesiae pereminentiam) или «великих отцов Церкви». Затем к числу этих «преимущественных учителей Церкви» были причислены еще восточных четыре отца: Афанасий Великий, Василии Великий, Григорий Богослов и Иоанн Златоуст. Позднее титул просто «учителей Церкви» (doctores ecclesiae) усвоили целому ряду как восточных (Кириллу Иерусалимскому, Кириллу Александрийскому, Иоанну Дамаскину), так и западных церковных писателей (Иларию Пиктавийскому, Льву Великому, Фоме Аквинату, Бернару Клервосскому, Петру Дамиану и пр.). А «в православной Церкви и у православных патрологов наименование «учителя Церкви» не имеет устойчивого и строго определенного значения. Иногда оно прилагается, как особенно почетный титул («великий вселенский учитель»), к знаменитейшим из отцов Церкви (Василию Великому, Григорию Богослову и Иоанну Златоусту); большею же частью употребляется в отношении к наиболее выдающимся из церковных писателей, которые не удо{с. 9}стоены Церковью почетного звания «отцов Церкви», но известны своими высокими качествами, исключительной образованностью, подвижнической жизнью и пользуются уважением в Церкви, хотя и не в числе святых (например, Климент Александрийский, Ориген, Иероним, Августин, Феодорит Кирский), и по своему значению близки к отцам, стоя в тесной связи с ними. Впрочем, каких-нибудь определенных указаний в этом отношении не выработано, почему у нас отцам Церкви противополагаются просто церковные писатели, т. е. такие писатели, которые не имеют некоторых святоотеческих свойств, – не отпечатлели в своей жизни и сочинениях в совершенной чистоте и целости преданной веры Церкви, но до конца жизни пребывали в духовном общении с Церковью и т. п., каковы, например, названные Климент Александрийский, Ориген, Тертуллиан, Лактанций, Евсевий Кесарийский, Иероним, Августин, Феодорит Кирский и др. Одни из них самою Церковью по какому-либо поводу выделены из ряда отцов (Евсевий Кесарийский на VII вселенском соборе), ошибки других выяснены были при точной формулировке церковного учения (например, мнения Оригена), об иных Церковь не высказала своего суждения, или не признала их святыми и прославленными».

Именно отсутствие четких критериев в определении понятия «учители Церкви» приводит иногда к некоторому расхождению в мнениях среди православных патрологов. Например, С. Л. Епифанович, в отличие от Н. И. Сагарды, на сей счет высказывается так:

«Надо заметить, что у нас неправильно называют «учителями» церковных писателей, которые погрешали в истории и не удостоены имени св. отцов, между тем, как наименование «учитель Церкви» более почтенно, чем «отец Церкви» и усвоено немногим из них, которые были корифеями и вождями в борьбе против ересей. Гораздо правильнее поэтому всех, не причисленных к лику отцов, называть «писателями церковными» (ecclesiasticis-criptores). К ним неприложимы признаки отцов Церкви, глазным образом по отсутствию православия в их воззрениях по некоторым пунктам учения и, следовательно, по отсутствию общения с Церковью. Авторитет за ними Церковью не признается, причем это непризнание их выражается или в форме оставления их без внимания при перечне свидетелей Священного Предания и непринятия в святцы, или в форме открытого отвержения». Однако, на наш взгляд, подобная точка зрения представляет определённую крайность, особенно в отношении древнейшего периода церковной письменности. Дело в том, что некоторые из названных христианских писателей (Климент Александрийский, Ориген) исполняли особое церковное, служение в качестве «дидаскалов» и воспринимались Церковью именно как «учители». Учитывая такую специфику древнейшего периода церковной литературы (которая, следует заметить, проявлялась достаточно часто и в позднейшие эпохи вплоть до наших дней), мы считаем возможным применять название «учитель Церкви» – к тем христианским писателям, которые подвизались на великом поприще церковного учительств.

Вообще необходимо подчеркнуть, что «и церковные писатели, не имеющие церковного авторитета, равного святоотеческому, также должны быть предметом тщательного и обстоятельного изучения в патрологической науке. И необходимость этого основывается прежде всего, на том, что деление на отцов Церкви и просто церковных писателей возможно только в отвлечении, когда церковный писатель оценивается как личность, выделенная из общего хода церковной жизни и особо рассматриваемая в отношении к ее личным достоинствам, твердости в вере и непоколебимой преданности учению Церкви; но такого деления нельзя произвести, если живо представить себе широкое, часто бурное, течение жизни древней Церкви; здесь непрестанно сменяются отцы Церкви писателями {с. 10} церковными, одни влияют на других, все принимают деятельное участие в жизни Церкви, в её борьбе с внешними и внутренними врагами веры, в раскрытии и обоснования христианской истины, и нет возможности точно расчислить, что должно отнести на счет литературной деятельности признанных отцов Церкви, с одной стороны, и церковных писателей, с другой. Достаточно вспомнить о том влиянии, какое имел церковный писатель Тертуллиан на отца Церкви Киприана, Ориген – на выдающихся отцов Церкви IV в., блж. Августин – на богословов западной Церкви. Далее, церковные писатели – богословы и образованнейшие мужи христианской древности – оказали сильное и весьма важное влияние на раскрытие внутреннего содержания христианства, углубление и формирование церковного учения; в подтверждение этого можно указать на Климента Александрийского, Оригена, Августина, Феодорита Кирского. Наконец, и как исторические свидетели о вере и жизни Церкви своего времени церковные писатели имеют весьма важное значение. Что касается, так сказать, юридического права на привлечение к изучению и произведений церковных писателей, не провозглашенных Церковью в качестве «отцов», то оно в достаточной степени обосновывается на том историческом факте, что православная Церковь ни разу не ставила своею нарочитою задачей определить церковное значение всех церковных писателей и степень точности выражения ими церковного учения». Поэтому «патрологическая наука не должна наперед устанавливать определенного выбора между произведениями древне-церковной письменности, и одни исследовать, а другие отвергать; все сохранившиеся памятники древне-церковной письменности, весь литературно-исторический материал, оставленный членами древней Церкви, необходимо изучить с той подробностью и обстоятельностью, каких требует значение его в целом и отдельных частях».