Владимир воробьев протоиерей

Воробьёв, Владимир Николаевич

В Википедии есть статьи о других людях с именем Воробьёв, Владимир.

Владимир Николаевич Воробьёв
Род деятельности:

протоиерей, ректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета.

Дата рождения:

28 марта 1941 (71 год)

Место рождения:

Москва

Гражданство:

Россия

Дети:

Сыновья: Николай, Иван
Дочери: Екатерина, Варвара

Награды и премии:

Владимир Николаевич Воробьёв (28 марта 1941, Москва) — протоиерей Русской православной церкви, ректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, настоятель храма святителя Николая в Кузнецкой слободе, что в Москве.

  • 1 Биография
    • 1.1 Образование
    • 1.2 Деятельность
  • 2 Семья
  • 3 Награды
  • 4 Труды
  • 5 Интервью
  • 6 Примечания

Биография

Образование

В 1965 году — окончил физический факультет Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова. В 1973 году — окончил аспирантуру.

С 1973 года — кандидат физико-математических наук.

В 1980 год — окончил Московскую духовную семинарию. В 1982 год — окончил Московскую духовную академию научных степеней в области богословия не имеет.

Деятельность

В 1965—1966 годах — работал в МГУ.

С 1970 года работал в Вычислительном центре Академии наук СССР.

Ученик известного протоиерея, многолетнего настоятеля Николо-Кузнецкого храма Всеволода Шпиллера.

С 18 марта 1979 года — диакон, а с 30 апреля 1979 года — священник.

В 1979—1984 годах служил в храме свт. Николая на Преображенском кладбище.

В 1984—1990 годах — священник в храме Успения в Вешняках.

С 1990 года — священник в Николо-Кузнецком храме.

С 1990 года — духовник братства «Во Имя Всемилостивейшего Спаса». В 1990 году стал одним из организаторов Богословско-катехизаторских курсов, в мае 1991 года был избран ректором курсов, затем, после преобразования курсов в Богословский институт в 1992 году — ректором Православного Свято-Тихоновского богословского института (ПСТБИ).

С 1997 года — настоятель Николо-Кузнецкого храма.

В 2004 году ПСТБИ преобразован в Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет (ПСТГУ).

С 1997 года — профессор.

Член Синодальной комиссии по канонизации святых, руководит работой по подготовке прославления Новомучеников и Исповедников Российских, проходящей в рамках ПСТГУ. С 2002 года, одновременно, заместитель председателя Учебного комитета при Священном Синоде Русской православной церкви. С 2004 — член Синодальной богословской комиссии.

Семья

Внук протоиерея Владимира Николаевича Воробьёва (своего полного тёзки), настоятеля церкви свт. Николая в Плотниках.

Дочь — Варвара, в замужестве Артамкина, преподаватель музыки, замужем за преподавателем математики. 10 ноября 2007 года в возрасте 29 лет родила в больнице Джона Рэдклифа в Оксфорде пятерых дочерей — Елизавету, Александру, Надежду, Татьяну и Варвару. Роды при помощи кесарева сечения на 14 недель раньше положенного срока. На операции присутствовало 18 врачей и медсестер, работавших посменно.

Сын — Иван, священник, кандидат исторических наук, преподаватель ПСТГУ.

Награды

Государственные

  • Медаль ордена «За заслуги перед Отечеством» II степени (11 августа 2000 года) — за большой вклад в укрепление гражданского мира и возрождение духовно-нравственных традиций
  • Медаль «В память 850-летия Москвы» (1997 год)

Ведомственные

  • Нагрудный знак «Почётный работник высшего профессионального образования Российской Федерации» (2001 год)
  • Почётная грамота Министерства образования Российской Федерации (2007 год)

Церковные

  • Орден святителя Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского II степени (РПЦ, 2011 год)
  • Орден святителя Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского III степени (РПЦ, 2001 год)
  • Орден святителя Макария, митрополита Московского, II степени (РПЦ, 2007 год) — за усердные труды и в связи с 15-летием ПСТГУ.
  • Медаль преподобного Сергия Радонежского
  • Медаль преподобного Серафима Саровского II степени (РПЦ, 2007 года)
  • Медаль святителя Иннокентия, митрополита Московского и Коломенского (РПЦ, 2000 год)

Труды

  • Покаяние, исповедь, духовное руководство

Интервью

  • Интервью (5 ноября 2004)
  • «У кого есть будущее?»
  • Протоиерей Владимир Воробьев: Только сочетание пастырской любви со строгостью могут дать добрые плоды в образовании и воспитании студентов. Патриархия.Ру, 29 ноября 2011.
  • Протоиерей Владимир Воробьев: Миссионерские поездки ― одно из лучших средств воспитания будущих пастырей. Патриархия.Ру, 13 декабря 2011.
  • Протоиерей Владимир Воробьев: Именно подвиг новомучеников преодолел разделение двух частей Русской Церкви
  • Не надо бояться многодетности
  • Неосознанные пережитки советского прошлого и потребительская психология новых прихожан
  • ПСТГУ оказался слишком некоммерческим с точки зрения государства

Примечания

  • Биография на сайте Патриархия.ru
  • Биография на сайте Храма Христа Спасителя
  • Сайт ПСТГУ
  • О рождении внучек

Прот. Владимир Воробьев: Быть талантливыми, умными, самостоятельными и трудиться для Церкви

28 марта исполнилось 70 лет со дня рождения протоиерея Владимира Воробьева, настоятеля храма Святителя Николая в Кузнецах и ректора Свято-Тихоновского православного гуманитарного университета. История семьи Воробьевых тесно связана с событиями церковной жизни Москвы на протяжении всего ХХ века. О своем жизненном пути и о людях, которых посчастливилось встретить, отец Владимир рассказывает ответственному редактору ЖМП Сергею Чапнину.

— Отец Владимир, расскажите немного о своей семье, ваш дедушка, протоиерей Владимир Николаевич Воробьев, был настоятелем храма Святителя Николая в Плотниках на Арбате, членом епархиального совета при святом Патриархе Тихоне, благочинным Дорогомиловского сорока. Какую память о нем сохранила ваша семья?

— Я своего дедушку не видел. Он был родом из Саратовской губернии, происходил из крестьянской семьи. Управляющий имением учил его вместе со своими детьми и помог ему пойти учиться дальше. Дедушка захотел поступить в духовную семинарию, после окончания которой он женился, был рукоположен и направлен священником в третьеклассный женский Краишевский монастырь в Ахтырском уезде Саратовской губернии. Там родился мой отец — Николай Владимирович Воробьев. Он воспитывался при монастыре, матушки-монахини нянчили его, он был музыкально одаренным ребенком, с детства пел на клиросе. В 1910 году вся семья переехала в Москву, где дедушка окончил Археологический институт, а отца отдали в гимназию. Дедушка был назначен служить в Скорбященском домовом храме на Зубовском бульваре при приюте Братства во имя Царицы Небесной, где жили дети-инвалиды. Во дворе приюта находилась квартира для семьи священника. Здесь же жила одинокая женщина с сыном по фамилии Казанский, который оставался на весь день один, и моя бабушка, — Ольга Андреевна, звала его к себе домой и кормила его.

В 1918 году дедушка был переведен настоятелем в храм Николы в Плотниках на Арбате на место скончавшегося отца Иосифа Фуделя. Святейший Патриарх Тихон знал дедушку и служил в его храме. Он был близок и священномученику Петру (Полянскому), митрополиту Крутицкому.

Первый раз дедушка был арестован в 1924 году, пробыл в тюрьме около полугода и был освобожден. Второй раз его арестовали в 1930 году. Его следователем оказался тот самый Казанский, теперь уже известный своей жестокостью «специалист» по церковным делам. Он таскал дедушку за бороду по помещению, где проходили допросы, тыкал в лицо револьвером и кричал: «Разоружайся, сволочь!» По этому делу дедушка был отправлен на десять лет в Севлаг. В 1933 году дедушка был «списан» из лагеря по состоянию здоровья — не мог работать из-за больного сердца и дальше отбывал свой срок в административной ссылке в городе Спасске на Волге ниже Казани. В 1938 году его там арестовали. Просидев полтора года, он в 1940 году умер в тюрьме от сердечного приступа. Через год родители назвали меня в память о дедушке его именем.

Второй мой дед, Павел Петрович Рябков, был генералом царской армии, участвовал в Первой мировой войне, был демобилизован по состоянию здоровья и скончался в Саратове в 1921 году. Я родился в Москве незадолго до войны, а мои родители были волжанами, уроженцами Саратовской губернии. Всю жизнь они преподавали, отец — в МГУ, мама — в школе. Мой отец учился в последней философской группе МГУ, которая занималась еще по дореволюционным программам. Эта группа состояла из замечательных людей, большей частью — духовных чад отца Алексия и отца Сергия Мечевых. Они учились у И.А. Ильина, С.Л. Франка и других знаменитых дореволюционных профессоров. В 1922 году отцу пришлось помогать им упаковывать библиотеки, когда их высылали за границу. В МГУ отец не мог преподавать ничего, кроме формальной логики, так как на философском факультете, кроме него и В.Ф. Асмуса, все были партийными, и всё было пронизано марксизмом, который он органически не мог выносить.

— Какими самыми яркими детскими впечатлениями вы можете поделиться?

— Самые яркие впечатления и в детстве, и в зрелом возрасте — это люди, которые меня окружали. Вокруг нашей семьи было очень много замечательных людей, носителей традиционной русской культуры. Мы жили в одной комнате в коммуналке, жизнь была нелегкой, но смыслом жизни была вера, нужно было сохранить единство с немногими оставшимися прекрасными церковными людьми, через которых осуществлялось духовное преемство со святыми исповедниками и мучениками, новыми подвижниками. Хотелось приобщиться к их духу, идти за ними ко Христу.

— В какие храмы вы ходили в 1940–50-е годы?

— Так и сказать даже нельзя… Ходить в храмы регулярно, как теперь, было тогда невозможно, особенно для родителей, да и меня из школы бы выгнали. Ближайшим храмом к нашему дому было Иерусалимское подворье. Мама привела меня в семь лет на первую исповедь к настоятелю отцу Александру Скворцову, который знал моего деда, так как служил в его благочинии. Он сразу ввел меня в алтарь, потом была исповедь. Это был незабываемый для меня день. Батюшка был замечательный, потом я узнал, что он был духовником московского духовенства. Окончив исповедь, он сказал моей маме: «Он будет священником».

С детства моя душа безотчетно стремилась к этому служению. Может быть, это было связано с тем, что мне рассказывали про дедушку. Потом отец Александр скончался, с начала 1960-х я стал ходить в храм Илии Обыденного. В этом храме пели певчие, которые ранее были на клиросе у дедушки. Многие оставшиеся в живых духовные чада дедушки тоже ходили к Илии Обыденному, там собиралась «недобитая» церковная интеллигенция. Мне очень дороги воспоминания об отцах Николае (настоятеле), Александре Егорове, Владимире Смирнове.

— Можно ли сказать, что в те годы церковные дети старались держаться вместе?

— Наши родители очень старались нас как-то соединить. Сначала нас вместе с нынешним протоиереем Александром Салтыковым и священником Александром Щелкачевым отдали в один класс. Но потом нас всё же развели по разным микрорай­онам. Когда я заканчивал школу, в моем классе из 40 человек, кроме меня, не было ни одного верующего.

— Как вы решили поступать в университет?

— Я хотел быть историком, но мой отец мне сказал: «Понимаешь, ты никогда не сможешь ни одной научной работы написать, ты не комсомолец, а верующий человек, а там нужно быть партийным, советским». Я старался быть послушным и решил, что никуда не буду поступать, хотя у меня была медаль. За год меня уговорили: есть философские вопросы физики, и Церкви нужны верующие ученые. Так я поступил на физический факультет МГУ. Учиться было интересно, потом пришлось работать по специальности, защищать диссертацию, для меня это было «послушанием». Душа стремилась к служению Церкви, но о поступлении в семинарию в 1960-е годы в моем положении не могло быть и речи.

— В 1960-е годы вашим духовником был игумен Иоанн (Селецкий).

— Наше знакомство началось в тот год, когда я окончил школу.

— Как вы с ним познакомились? Он жил в Тернопольской области, и москвичу добраться до него было все-таки не очень просто.

Игумен Иоанн (Селецкий, † 1971) был удивительным человеком. Он родился в семье священника, окончил семинарию, но еще до революции поступил в Московской университет, затем окончил философский факультет Геттингенского университета. Потом вернулся в Москву, а в 1921 году уже в Елисаветграде стал священником и сразу оказался включен в борьбу с обновленчеством. Его духовные дети (одна семья) уехали в Москву, стали духовными чадами моего деда. И, когда он приезжал в Москву, его познакомили с моим дедушкой, который даже отводил его к митрополиту Петру (Полянскому), предлагал рукоположить его в епископы (отец Григорий — его имя в миру — был рукоположен целибатом). Потом он был арестован в 1930 году, затем снова в 1938 году. Во время войны он оказался на оккупированной территории. Архиепископ Антоний (Абашидзе) постриг его в монашество, а епископ Вениамин (Новицкий) возвел в сан игумена. Когда стало известно, что он живет в городе Кременце, недалеко от Почаевской Лавры, мы стали переписываться, и потом он позволил к себе приехать. Я первый раз поехал к нему в 1964 году. Передо мной предстал старец, лично знавший и Патриарха Тихона, и митрополита Петра, и множество святых людей. Это была живая история. Человек европейской культуры, знал древние и новые языки, прекрасно пел, писал иконы. Но главное, сам был подвижником. Он жил с подпиской о невыезде в деревеньке на окраине Кременца в маленькой хибарке и совершал службы у себя дома. Последним местом его служения была Почаевская лавра, но его оттуда выгнали. В годы хрущевских гонений Почаевская лавра оказалась под особым ударом. Отец Иоанн стал моим духовным отцом.

— Вы почувствовали изменения в церковной жизни после смещения Хрущева, или перемены следует отнести к началу 1970-х?

— Да, после низложения Хрущева стало легче. В первой половине 1960-х за веру выгоняли из институтов. Так выгнали двух моих друзей: протоиереев Валерия Бояринцева и Валерия Приходченко.

— Когда и как появились в вашей жизни протоиерей Всеволод Шпиллер и иеромонах Павел (Троицкий)?

— Когда отец Иоанн тяжело заболел, его привезли в Москву. Нужно было его исповедовать и причастить. Это было нелегко организовать, и нам указали на отца Всеволода. Он согласился приехать к нам домой, исповедовал и причастил о. Иоанна. Я увидел его близко, и отец Всеволод меня пора­зил. Не своей ученостью, не своим талантом, он поразил меня тем, с какой любовью он приехал! Как он принял к сердцу страдания отца Иоанна. Когда отец Иоанн скончался, я обратился к старцу-затворнику, иеромонаху Павлу (Троицкому). В ответ на мое письмо он ответил: «Иди к отцу Всеволоду, такова воля Божия». И с 1971 года я стал духовным чадом отца Всеволода. Отец Павел и отец Всеволод были очень близки друг другу. Я любил и почитал отца Всеволода. Поэтому было удивительно, когда отец Всеволод скажет: «Делай так-то». Вдруг ему покажется, что я сомневаюсь. Он говорит: «И отец Павел тоже так считает!» При том что у отца Всеволода был огромный авторитет, он по смирению подкреплял свои слова авторитетом отца Павла. Они вместе занимались молодежью, которая оказалась в небольшом числе в Николо-Кузнецком храме: теперешние протоиереи Николай Кречетов, Александр Салтыков, Валентин Асмус, а также А.Б. Ефимов, Н.Е. Емельянов и некоторые другие. Отец Александр Куликов был старше нас не столько по возрасту, сколько по хиротонии, и мы к нему относились как к старшему. Счастливая жизнь у нас была под крылом отца Всеволода!

Когда отец Всеволод заболел, в особенности когда он скончался, отец Павел взял нас под свое попечение, и большая часть его писем относится к этому периоду. Он был совершенно прозорливым старцем, отвечал на еще не полученные письма и на мысли, которые я никому никогда не высказывал, предсказывал грядущие события, когда нужно было укрепить в предстоящих скорбных обстоятельствах. Он был любящим, удивительно ласковым и одновременно строгим, духовно требовательным. Он не терпел никакого формализма, не искал ничего внешнего, никакой славы. «Я хочу умереть в безвестности, как умерли миллионы верующих русских людей», — написал он незадолго до смерти.

— Когда же вы поступили в семинарию?

— В конце 1970-х отец Всеволод благословил меня на священство, но сказал: «Благословение я тебе даю, но как его исполнить, не знаю». Для того чтобы поступить в духовную семинарию, нужно было уйти из Академии наук и устроиться работать при храме: сторожем, истопником, кем-нибудь… Но меня никто не решался принять на работу — за каждого сторожа нужно было отчитываться перед исполкомом, перед уполномоченным: «Почему вы взяли кандидата наук в сторожа?» Неожиданно на это согласился Николай Семенович к, староста Богоявленского Патриаршего собора. Это было так. Протоиерей Александр Куликов, служивший тогда в Николо-Кузнецком храме, должен был говорить проповедь в Богоявленском соборе. После службы он спросил Николая Семеновича: «Вам алтарники нужны?» «Нужны, а у тебя есть?» «У меня есть один, но он кандидат наук. Можете взять?» «Давай».

Так зимой 1978 г. я стал алтарником в Елоховском соборе, а через полгода после этого поступил в семинарию. Но поступал тоже непросто. Ректором МДАиС был архиепископ Владимир, ныне — Блаженнейший Митрополит Киевский и всея Украины. Владыка Владимир часто приезжал в Елоховский собор и был хорошо знаком с Николаем Семеновичем. Я подошел к нему: «Можно мне поступить в семинарию?» Он ответил: «Вам нужно подавать документы 31 июля с четырех до пяти часов дня. Ни в коем случае не раньше!» И объяснил, что в семинарию приезжают из Совета по делам религий и все документы абитуриентов увозят на проверку: «Если ваши документы попадут на проверку, вас не пропустят. Но они хотят в пять часов закончить рабочий день, поэтому от нас уезжают в четыре часа. А мы еще до пяти часов можем продолжать прием. Если в этот момент вы подадите документы, они останутся у нас. После этого уезжайте из дома до тех пор, пока мы не издадим приказ о зачислении». Я так и сделал. После зачисления в семинарию я приехал домой, и почтовый ящик оказался забит открытками из военкомата, где красным было подчеркнуто «немедленно явиться на сборы» — именно в ­период экзаменов в семинарии. Но меня не было дома, и я этого не знал… Это дело в Советском Союзе было поставлено на высоком уровне.

— Как в 70-е годы складывался ваш круг общения? Кто в него входил?

— По милости Божией в жизни мне довелось встретить многих замечательных людей. Наша семья близко общалась с семьей Фуделей. Я еще застал в живых Глинских старцев: видел схиархимандрита Серафима (Романцова), был у митрополита Зиновия в Тбилиси, неоднократно ездил к отцу Тавриону в пустыньку под Ригой, знал отца Алексия Беляева, который в Пюхтицах был духовником, бывал у архимандрита Серафима (Тяпочкина), который тоже мне сказал, что буду священником. В течение многих лет бывал у архимандрита Иоанна (Крестьянкина), исповедовался у прото­иерея Тихона Пелеха, у архимандрита Кирилла (Павлова). Еще студентами мы ездили в разрушенную Оптину пустынь. Бывал в Даниловом монастыре у отца Евлогия, знал архимандрита Павла (Груздева).

В конце 1960-х годов, познакомился с Глебом Александровичем Каледой в семье Ефимовых, он еще не был священником, рассказывал о своих фронтовых годах. Помню, как в воскресенье утром к ранней обедне в Обыденский храм по переулкам от метро «Кропоткинская» стремительным шагом, как будто по воздуху, летит Глеб Александрович, а за ним бегом, вприпрыжку, как цыплятки, бегут его детки. С отцом Димитрием Смирновым мы учились в одном классе в семинарии. С отцом Аркадием Шатовым (теперь — епископом Пантелеймоном), с отцом Николаем Лихомановым (теперь — епископом Вениамином) мы знакомы больше 30 лет. В начале 1980-х я познакомился с отцом Анатолием Фроловым, с отцом Николаем Балашовым (тогда они еще не были священниками) и многими другими.

— Как вы с ними встречались и как ваше общение происходило?

— В молодости мы были подвижными, много ездили. С епископом Стефаном (Никитиным) меня познакомил в 1962 году духовный сын моего деда Владимир Николаевич Щелкачев, который с ним вместе сидел в тюрьме. В Петербурге я знал отца Евгения Амбарцумова, в молодости близкого отцу Павлу (Троицкому), и его семью. Они меня отвели к архиепископу Тихвинскому Мелитону (Соловьеву, † 1986). С протоиереем Виктором Шиповальниковым († 2007) мы общались с начала 1980-х годов и до самой его смерти. В последние годы мне пришлось его причащать, участвовать в отпевании. Отец Виктор был тайным хранителем дивеевских святынь, в том числе иконы Божией Матери «Умиление». В течение десяти лет Господь сподобил меня регулярно бывать и молиться у этой чудотворной иконы.

— Какими вам запомнились 80-е годы?

— В первые десять лет после хиротонии я успел послужить в трех храмах. Из первого храма меня «попросили» уже через полгода. Длинная очередь на исповедь и поток молодых людей, которые постоянно на службу приходят, всех, конечно, пугали. Нужно было их исповедовать, с ними разговаривать, общаться. Тем более что ничего тогда и делать в Церкви было нельзя, кроме как служить, молиться и разговаривать.

Когда я остался без места, у меня уже было четверо маленьких детей. Но я не испытывал никаких проблем, не было и грустных переживаний. Отец Всеволод позвал меня служить к нему в храм. Я служил в Николо-Кузнецком храме и был счастлив, что могу служить с отцом Всеволодом. Но это продолжалось недолго. Через полтора месяца меня назначили в храм на Преображенском кладбище. Выдали указ, что я временно назначаюсь клириком Успенского храма на Преображенке, но при этом было сказано, что, возможно, это будет постоянно. И я там остался почти на пять лет.

Но молодежь, ходившая в Коломенское, приехала за мной на Преображенку. Меня стали спрашивать: «В чем дело?» Я просто служил, исповедовал, крестил, венчал и ничего предосудительного не делал. Тем не менее меня несколько раз вызывали в исполком. Недовольство продолжало расти, и через пять лет меня перевели в Вешняки.

Храм Успения в Вешняках находится на другой окраине Москвы. Душно, давка, выдавливали стекла из икон. Каждое воскресенье выносили бабушек и вызывали «скорую помощь». Народ был самый простой, и на праздники вокруг всего храма стоял кольцами. Но молодежь мою все-таки заметили, она и сюда пришла вслед за мной. Говорят: «Зачем эта молодежь-то сюда приехала? Пусть она сюда не ходит». «Что же, мне выйти и сказать: не приезжайте больше в храм?» «Да, пусть ходят по своему месту жительства». Молчу. Через некоторое время опять говорят: «Уполномоченный спрашивает: как там ваш Воробьев? Исправляется или нет?» «Ну и что же вы ответили?» «Сказали, что уже на 70% исправился». «Почему же не на все 100?» «Ну нельзя же так, сразу».

В Вешняках было много хорошего. Наконец-то удалось создать хор, который впоследствии стал основой факультета церковного пения в ПСТГУ. Тогда у нас начали петь подростки. Дети занимались пением на квартирах, потому что в храме детям петь было нельзя. Но в 1990–1991 годах мы выпустили первую пластинку детского церковного хора. Это было событие.

— Помню, замечательное песнопение на ней «Благодатный дом»… На рубеже 90-х ярким событием стали ваши лекции и затем катехизаторские курсы, а также создание Братства во имя Всемилостивого Спаса…

— Еще в конце 1980-х мы прочитали первый цикл из четырех лекций в кинотеатре около дома отца Димитрия Смирнова на юго-западе. Второй цикл провели на Красной Пресне. Затем арендовали Дом культуры железнодорожника у трех вокзалов и стали читать годовые циклы. Через два года слушатели нам сказали: «А нельзя ли что-то более серьезное сделать?» И мы решили создать катехизаторские курсы. Как раз в это время образовался Союз православных братств. Наше Братство во имя Всемилостливого Спаса, объединившее священников, связанных с отцом Павлом (Троицким) и отцом Всеволодом, стало многочисленным и сильным. Его бессменным председателем до самой своей кончины был Н.Е. Емельянов. На учредительном собрании СПБ было организовано 15 секций, мы взяли на себя образовательную секцию и сделали катехизаторские курсы. Их первым руководителем выбрали священника Глеба Каледу.

Вскоре стало ясно, что среди 15 секций СПБ по-настоящему работают только две: образовательная и благотворительности. Тогда на их основе были созданы два новых Синодальных отдела: религиозного образования и катехизации и благотворительности и социального служения. Отец Глеб был талантливый организатор и возглавил ведущий сектор Отдела религиозного образования.

Меня избрали ректором катехизаторских курсов, и через некоторое время курсы мы преобразовали в богословский институт. Патриарх Алексий II согласился стать его учредителем, и институту было присвоено имя святого Патриарха Тихона.

— Как менялись задачи Свято-Тихоновского института? Как вы оцениваете его деятельность за эти годы?

— Когда я поступил в семинарию, то старший инспектор архимандрит Александр (Тимофеев), будущий ректор МДАиС, как-то раз меня спросил: «Что нужно сделать для того, чтобы наша духовная школа двинулась вперед в своем развитии?» Я ответил, не задумываясь: «Нужно пригласить профессоров из университета». «Пиджачников?» «Да, пиджачников». «Ну, пиджачники — это не то».

В семинарии мне стало понятно, что таким, как я, в духовных школах места нет: у меня уже было трое детей, поступить на очное отделение мне удалось только чудом, но долго учиться я не мог — надо же семью кормить. И на заочное отделение я поступить не мог, потому что туда принимали только клириков. Путь к получению сана был закрыт для зрелых, целеустремленных людей, которые серьезно выбирают путь священнического служения. Поэтому наш институт на начальном этапе был ориентирован на вечерников, которые жили в Москве, стремились к священству, но не могли получить образование без отрыва от работы. Именно такие люди шли к нам в первые годы. Духовные школы тогда не смогли разобраться в ситуации и расценили нашу инициативу как «конкуренцию». На самом деле у нас был разный контингент. Туда шла неженатая молодежь, а к нам шли прежде всего семейные люди. И мы на самом деле друг другу не мешали.

Кроме того, было ясно, что в начале 1990-х настало время, когда Церковь должна заняться молодежью. Об этом незадолго до своей смерти, в 1983 году говорил отец Всеволод Шпиллер: «Скоро советская власть рухнет и в храмы хлынет молодежь. А кто ее будет встречать? Встречать ее у нас некому…» Молодежь действительно хлынула в Церковь, и самое главное место, где нужно работать с молодежью, — это образовательные учреждения, школы и вузы.

Если говорить о достижениях, то, пожалуй, одним из самых важных результатов нашего университета стало осознание необходимости лицензирования и аккредитации образовательной деятельности Церкви и разработка поликонфессиональных образовательных стандартов. Это было серьезной частью большой работы по легализации церковной жизни в современной России. Сегодня многим это кажется очевидным, но в начале 1990-х ситуация была принципиально иная. Не без труда, но всё же удалось наладить диалог с Министерством образования России и узаконить православное образование как таковое.

Слава Богу, в Церкви нашлось много замечательных преподавателей. Первые годы они трудились практически бесплатно. Не было денег, не было помещений. Хочется всем труженикам того героического периода — совершителям этого подвига выразить свой восторг и искреннюю благодарность за всё то, что было сделано общими силами. Это было живое церковное дело.

— Как вы оцениваете реакцию Церкви на создание богословского института? Какие результаты деятельности университета вы можете назвать?

— Конечно, не секрет, что даже внутри Церкви сначала нашлись люди, которые смотрели на нас с подозрением. Они думали, что институт затеяли какие-то авантюристы, которые хотят всё менять и «обновлять». Но оказалось, что наша деятельность крайне необходима и востребована не только в столице, но и на периферии. К концу 1990-х «филиалы» института открылись в 13 епархиях. Первым открылся «филиал» в Екатеринбургской епархии. Эти 13 пунктов обучения очень много дали для развития епархиальной жизни. В епархиях, где не могли найти ни одного человека для работы в отделе религиозного образования, благодаря филиалам такие люди появились и стали своего рода закваской. Многие стали работать в открывающихся духовных семинариях, а после утверждения конфессионального стандарта стали создаваться кафедры теологии. Сейчас в России действуют более 40 кафедр православной теологии, причем большая часть — в государственных университетах. Значит, подготовленные в ПСТГУ кадры пригодились.

Активная кафедра теологии способна значительно повлиять на духовную атмосферу всего университета, как показал наглядный опыт целого ряда губерний. Это настоящая и плодотворная миссионерская работа. За годы своей деятельности университет выпустил примерно 3,5 тыс. выпускников, из которых сейчас уже более трехсот служат в священном сане, организовал и провел силами преподавателей и студентов порядка ста миссионерских поездок в отдаленные регионы России, множество трудовых лагерей, конференций, кратковременных курсов, выездных лекций и т.п. Подготовлены и изданы около тысячи наименований научных книг, учебников, учебно-методических пособий, исторических исследований. В компьютерной базе данных, созданной Н.Е. Емельяновым, собраны материалы более, чем о 33 тыс. пострадавших за веру во время гонений. С самого начала жизни университета работают факультет церковных художеств — большая иконописная школа и факультет церковного пения. Можно многое еще перечислять, но особенно хочется отметить периодический рецензируемый «ВАКовский» научный журнал «Вестник ПСТГУ», добротные кандидатские и докторские диссертации, наконец, ежегодный цикл олимпиад и конкурсов, проводимых ПСТГУ. Общероссийская олимпиада по православной культуре в этом году охватила около ста тысяч школьников.

— Как за эти 20 лет изменились студенты? Что пришлось менять в учебном процессе?

— Кардинально изменилась и ситуация в целом, и контингент учащихся. Теперь в университет поступают выпускники школ, доля вечерников заметно уменьшилась, хотя количество остается примерно прежним. Если раньше все студенты мужского пола хотели стать священниками, а женщины — работать в храмах, то теперь учащаяся молодежь определяется не так быстро. Они хотят быть православными и получить хорошее образование. Им нужен широкий спектр возможностей. Мы пошли по пути увеличения количества специальностей и направлений, повышая одновременно уровень образования, сейчас в университете студенты учатся на десяти факультетах. С другой стороны, нам удалось возродить ПСТБИ — Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, имеющий организационно-правовую форму «религиозная организация». Он существует вместе с негосударственным образовательным учреждением ПСТГУ как высшая пастырская школа — духовная школа для тех, кто нацелен на рукоположение в священный сан. Такие выпускники будут получать сразу два диплома: университетский государственного образца и диплом духовной школы, свидетельствующий о подготовке к принятию сана.

— Какие проблемы церковной жизни вы считаете наиболее существенными? Волнует ли вас что-то в современной жизни?

— Думаю, что всему свое время. Ребенок не может родиться без ущерба за шесть месяцев, требуется девять. И наследие ХХ века не может быть преодолено мгновенно. Это касается и сознания людей, и правовой базы, и образовательного уровня внутри Церкви.

Хотелось бы, чтобы в Церкви серьезнее осознавали необходимость образования. У нас иногда думают, что хорошее образование не особенно нужно: «Что я, буду с бабками по-английски разговаривать?» К сожалению, такого рода аргументы до сих пор, хотя уже и реже, но приходится слышать. Но в наше время без культуры, без образования невозможно быть миссионером, а ведь Церковь должна выполнять заповедь: идите, научите все народы (Мф. 28, 19). Священник должен быть носителем подлинной культуры, и не только священник. Нужно, чтобы верующие люди могли работать на любой работе. Только так можно будет разрушить стену между Церковью и обществом. Общество должно видеть, что Церковь не дремучая тайга. Наоборот, она сокровищница культуры, хранительница всего самого лучшего. Тогда откроется новая страница в жизни нашего народа. Скорее бы это понимание приходило в нашу жизнь!

И очень хочется, чтобы меньше было подозрительности. Недоверие является тяжелым наследием советского прошлого. Многие помнят, как еще недавно люди были склонны везде видеть тайных агентов КГБ: всё прослушивается, везде подсматривают, все доносят. Подозрительность и недоверие друг к другу — это зло, которое больно ранит, несет в себе разрушительную энергию. Разве мы, русские, не имеем права быть талантливыми, умными, самостоятельными? Если делается что-то хорошее, то это обязательно должно быть чужим? Почему к хорошему всегда должно быть подозрительное отношение?

Теперь самое трудное время во многом позади. Мы благодарим нашего Святейшего Патриарха за отеческое отношение, наше священноначалие за поддержку, всех помощников, благотворителей, жертвователей, соработников, которые поверили, вошли в наш труд, вложили свою лепту. Теперь у нас есть учебные корпуса, биб­лиотеки, общежитие, столовые. Наш университет для многих стал родным домом. Мы же всегда жили и живем, трудились и трудимся в Церкви и для Церкви. И нет у нас большей радости, чем жизнь во Христе, иного стремления, кроме как послужить Христу и быть верными Ему во всем.

28 марта 2011 года исполнилось 70 лет со дня рождения протоиерея Владимира Воробьева, настоятеля храма святителя Николая Мирликийского в Кузнецах и ректора Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета. История семьи Воробьевых тесно связана с событиями церковной жизни Москвы на протяжении всего ХХ века. В интервью «Журналу Московской Патриархии» (апрель 2011) отец Владимир рассказывает о своем жизненном пути и о людях, которых посчастливилось встретить.

— Отец Владимир, расскажите немного о своей семье, Ваш дедушка, протоиерей Владимир Николаевич Воробьев, был настоятелем храма святителя Николая в Плотниках на Арбате, членом Епархиального совета при святом Патриархе Тихоне, благочинным Дорогомиловского сорока. Какую память о нем сохранила Ваша семья?

— Я своего дедушку не видел. Он был родом из Саратовской губернии, происходил из крестьянской семьи. Управляющий имением учил его вместе со своими детьми и помог ему пойти учиться дальше. Дедушка захотел поступить в духовную семинарию, после окончания которой он женился, был рукоположен и направлен священником в третьеклассный женский Краишевский монастырь в Ахтырском уезде Саратовской губернии. Там родился мой отец — Николай Владимирович Воробьев. Он воспитывался при монастыре, матушки-монахини нянчили его, он был музыкально одаренным ребенком, с детства пел на клиросе. В 1910 году вся семья переехала в Москву, где дедушка окончил Археологический институт, а отца отдали в гимназию. Дедушка был назначен служить в Скорбященском домовом храме на Зубовском бульваре при приюте Братства во имя Царицы Небесной, где жили дети-инвалиды. Во дворе приюта находилась квартира для семьи священника. Здесь же жила одинокая женщина с сыном по фамилии Казанский, который оставался на весь день один, и моя бабушка, — Ольга Андреевна, звала его к себе домой и кормила его.

В 1918 году дедушка был переведен настоятелем в храм Николы в Плотниках на Арбате на место скончавшегося отца Иосифа Фуделя. Святейший Патриарх Тихон знал дедушку и служил в его храме. Он был близок и священномученику Петру (Полянскому), митрополиту Крутицкому.

Первый раз дедушка был арестован в 1924 году, пробыл в тюрьме около полугода и был освобожден. Второй раз его арестовали в 1930 году. Его следователем оказался тот самый Казанский, теперь уже известный своей жестокостью «специалист» по церковным делам. Он таскал дедушку за бороду по помещению, где проходили допросы, тыкал в лицо револьвером и кричал: «Разоружайся, сволочь!» По этому делу дедушка был отправлен на десять лет в Севлаг. В 1933 году дедушка был «списан» из лагеря по состоянию здоровья — не мог работать из-за больного сердца и дальше отбывал свой срок в административной ссылке в городе Спасске на Волге ниже Казани. В 1938 году его там арестовали. Просидев полтора года, он в 1940 году умер в тюрьме от сердечного приступа. Через год родители назвали меня в память о дедушке его именем.

Второй мой дед, Павел Петрович Рябков, был генералом царской армии, участвовал в Первой мировой войне, был демобилизован по состоянию здоровья и скончался в Саратове в 1921 году. Я родился в Москве незадолго до войны, а мои родители были волжанами, уроженцами Саратовской губернии. Всю жизнь они преподавали, отец — в МГУ, мама — в школе. Мой отец учился в последней философской группе МГУ, которая занималась еще по дореволюционным программам. Эта группа состояла из замечательных людей, большей частью — духовных чад отца Алексия и отца Сергия Мечевых. Они учились у И.А. Ильина, С.Л. Франка и других знаменитых дореволюционных профессоров. В 1922 году отцу пришлось помогать им упаковывать библиотеки, когда их высылали за границу. В МГУ отец не мог преподавать ничего, кроме формальной логики, так как на философском факультете, кроме него и В.Ф. Асмуса, все были партийными, и все было пронизано марксизмом, который он органически не мог выносить.

— Какими самыми яркими детскими впечатлениями Вы можете поделиться?

— Самые яркие впечатления и в детстве, и в зрелом возрасте — это люди, которые меня окружали. Вокруг нашей семьи было очень много замечательных людей, носителей традиционной русской культуры. Мы жили в одной комнате в коммуналке, жизнь была нелегкой, но смыслом жизни была вера, нужно было сохранить единство с немногими оставшимися прекрасными церковными людьми, через которых осуществлялось духовное преемство со святыми исповедниками и мучениками, новыми подвижниками. Хотелось приобщиться к их духу, идти за ними ко Христу.

— В какие храмы вы ходили в 1940-50-е годы?

— Так и сказать даже нельзя… Ходить в храмы регулярно, как теперь, было тогда невозможно, особенно для родителей, да и меня из школы бы выгнали. Ближайшим храмом к нашему дому было Иерусалимское подворье. Мама привела меня в семь лет на первую исповедь к настоятелю отцу Александру Скворцову, который знал моего деда, так как служил в его благочинии. Он сразу ввел меня в алтарь, потом была исповедь. Это был незабываемый для меня день. Батюшка был замечательный, потом я узнал, что он был духовником московского духовенства. Окончив исповедь, он сказал моей маме: «Он будет священником».

С детства моя душа безотчетно стремилась к этому служению. Может быть, это было связано с тем, что мне рассказывали про дедушку. Потом отец Александр скончался, с начала 1960-х я стал ходить в храм Илии Обыденного. В этом храме пели певчие, которые ранее были на клиросе у дедушки. Многие оставшиеся в живых духовные чада дедушки тоже ходили к Илии Обыденному, там собиралась «недобитая» церковная интеллигенция. Мне очень дороги воспоминания об отцах Николае (настоятеле), Александре Егорове, Владимире Смирнове.

— Можно ли сказать, что в те годы церковные дети старались держаться вместе?

— Наши родители очень старались нас как-то соединить. Сначала нас вместе с нынешним протоиереем Александром Салтыковым и священником Александром Щелкачевым отдали в один класс. Но потом нас все же развели по разным микрорайонам. Когда я заканчивал школу, в моем классе из 40 человек, кроме меня, не было ни одного верующего.

— Как Вы решили поступать в университет?

— Я хотел быть историком, но мой отец мне сказал: «Понимаешь, ты никогда не сможешь ни одной научной работы написать, ты не комсомолец, а верующий человек, а там нужно быть партийным, советским». Я старался быть послушным и решил, что никуда не буду поступать, хотя у меня была медаль. За год меня уговорили: есть философские вопросы физики, и Церкви нужны верующие ученые. Так я поступил на физический факультет МГУ. Учиться было интересно, потом пришлось работать по специальности, защищать диссертацию, для меня это было «послушанием». Душа стремилась к служению Церкви, но о поступлении в семинарию в 1960-е годы в моем положении не могло быть и речи.

— В 1960-е годы Вашим духовником был игумен Иоанн (Селецкий).

— Наше знакомство началось в тот год, когда я окончил школу.

— Как Вы с ним познакомились? Он жил в Тернопольской области, и москвичу добраться до него было все-таки не очень просто.

— Игумен Иоанн (Селецкий, † 1971) был удивительным человеком. Он родился в семье священника, окончил семинарию, но еще до революции поступил в Московской университет, затем окончил философский факультет Геттингенского университета. Потом вернулся в Москву, а в 1921 году уже в Елисаветграде стал священником и сразу оказался включен в борьбу с обновленчеством. Его духовные дети (одна семья) уехали в Москву, стали духовными чадами моего деда. И, когда он приезжал в Москву, его познакомили с моим дедушкой, который даже отводил его к митрополиту Петру (Полянскому), предлагал рукоположить его в епископы (отец Григорий — его имя в миру — был рукоположен целибатом). Потом он был арестован в 1930 году, затем снова в 1938 году. Во время войны он оказался на оккупированной территории. Архиепископ Антоний (Абашидзе) постриг его в монашество, а епископ Вениамин (Новицкий) возвел в сан игумена. Когда стало известно, что он живет в городе Кременце, недалеко от Почаевской лавры, мы стали переписываться, и потом он позволил к себе приехать. Я первый раз поехал к нему в 1964 году. Передо мной предстал старец, лично знавший и Патриарха Тихона, и митрополита Петра, и множество святых людей. Это была живая история. Человек европейской культуры, знал древние и новые языки, прекрасно пел, писал иконы. Но главное, сам был подвижником. Он жил с подпиской о невыезде в деревеньке на окраине Кременца в маленькой хибарке и совершал службы у себя дома. Последним местом его служения была Почаевская лавра, но его оттуда выгнали. В годы хрущевских гонений Почаевская лавра оказалась под особым ударом. Отец Иоанн стал моим духовным отцом.

— Вы почувствовали изменения в церковной жизни после смещения Хрущева или перемены следует отнести к началу 1970-х?

— Да, после низложения Хрущева стало легче. В первой половине 1960-х за веру выгоняли из институтов. Так выгнали двух моих друзей: протоиереев Валерия Бояринцева и Валерия Приходченко.

— Когда и как появились в Вашей жизни протоиерей Всеволод Шпиллер и иеромонах Павел (Троицкий)?

— Когда отец Иоанн тяжело заболел, его привезли в Москву. Нужно было его исповедовать и причастить. Это было нелегко организовать, и нам указали на отца Всеволода. Он согласился приехать к нам домой, исповедовал и причастил отца Иоанна. Я увидел его близко, и отец Всеволод меня поразил. Не своей ученостью, не своим талантом, он поразил меня тем, с какой любовью он приехал! Как он принял к сердцу страдания отца Иоанна. Когда отец Иоанн скончался, я обратился к старцу-затворнику, иеромонаху Павлу (Троицкому). В ответ на мое письмо он ответил: «Иди к отцу Всеволоду, такова воля Божия». И с 1971 года я стал духовным чадом отца Всеволода. Отец Павел и отец Всеволод были очень близки друг другу. Я любил и почитал отца Всеволода. Поэтому было удивительно, когда отец Всеволод скажет: «Делай так-то». Вдруг ему покажется, что я сомневаюсь. Он говорит: «И отец Павел тоже так считает!» При том что у отца Всеволода был огромный авторитет, он по смирению подкреплял свои слова авторитетом отца Павла. Они вместе занимались молодежью, которая оказалась в небольшом числе в Николо-Кузнецком храме: теперешние протоиереи Николай Кречетов, Александр Салтыков, Валентин Асмус, а также А.Б. Ефимов, Н.Е. Емельянов и некоторые другие. Отец Александр Куликов был старше нас не столько по возрасту, сколько по хиротонии, и мы к нему относились как к старшему. Счастливая жизнь у нас была под крылом отца Всеволода!

Когда отец Всеволод заболел, в особенности когда он скончался, отец Павел взял нас под свое попечение, и большая часть его писем относится к этому периоду. Он был совершенно прозорливым старцем, отвечал на еще не полученные письма и на мысли, которые я никому никогда не высказывал, предсказывал грядущие события, когда нужно было укрепить в предстоящих скорбных обстоятельствах. Он был любящим, удивительно ласковым и одновременно строгим, духовно требовательным. Он не терпел никакого формализма, не искал ничего внешнего, никакой славы. «Я хочу умереть в безвестности, как умерли миллионы верующих русских людей», — написал он незадолго до смерти.

— Когда же Вы поступили в семинарию?

— В конце 1970-х отец Всеволод благословил меня на священство, но сказал: «Благословение я тебе даю, но как его исполнить, не знаю». Для того чтобы поступить в духовную семинарию, нужно было уйти из Академии наук и устроиться работать при храме: сторожем, истопником, кем-нибудь… Но меня никто не решался принять на работу — за каждого сторожа нужно было отчитываться перед исполкомом, перед уполномоченным: «Почему вы взяли кандидата наук в сторожа?» Неожиданно на это согласился Николай Семенович к, староста Богоявленского Патриаршего собора. Это было так. Протоиерей Александр Куликов, служивший тогда в Николо-Кузнецком храме, должен был говорить проповедь в Богоявленском соборе. После службы он спросил Николая Семеновича: «Вам алтарники нужны?» «Нужны, а у тебя есть?» «У меня есть один, но он кандидат наук. Можете взять?» «Давай».

Так зимой 1978 г. я стал алтарником в Елоховском соборе, а через полгода после этого поступил в семинарию. Но поступал тоже непросто. Ректором МДАиС был архиепископ Владимир, ныне — Блаженнейший митрополит Киевский и всея Украины. Владыка Владимир часто приезжал в Елоховский собор и был хорошо знаком с Николаем Семеновичем. Я подошел к нему: «Можно мне поступить в семинарию?» Он ответил: «Вам нужно подавать документы 31 июля с четырех до пяти часов дня. Ни в коем случае не раньше!» И объяснил, что в семинарию приезжают из Совета по делам религий и все документы абитуриентов увозят на проверку: «Если Ваши документы попадут на проверку, Вас не пропустят. Но они хотят в пять часов закончить рабочий день, поэтому от нас уезжают в четыре часа. А мы еще до пяти часов можем продолжать прием. Если в этот момент Вы подадите документы, они останутся у нас. После этого уезжайте из дома до тех пор, пока мы не издадим приказ о зачислении». Я так и сделал. После зачисления в семинарию я приехал домой, и почтовый ящик оказался забит открытками из военкомата, где красным было подчеркнуто «немедленно явиться на сборы» — именно в период экзаменов в семинарии. Но меня не было дома, и я этого не знал… Это дело в Советском Союзе было поставлено на высоком уровне.

— Как в 70-е годы складывался Ваш круг общения? Кто в него входил?

— По милости Божией в жизни мне довелось встретить многих замечательных людей. Наша семья близко общалась с семьей Фуделей. Я еще застал в живых Глинских старцев: видел схиархимандрита Серафима (Романцова), был у митрополита Зиновия в Тбилиси, неоднократно ездил к отцу Тавриону в пустыньку под Ригой, знал отца Алексия Беляева, который в Пюхтицах был духовником, бывал у архимандрита Серафима (Тяпочкина), который тоже мне сказал, что буду священником. В течение многих лет бывал у архимандрита Иоанна (Крестьянкина), исповедовался у протоиерея Тихона Пелеха, у архимандрита Кирилла (Павлова). Еще студентами мы ездили в разрушенную Оптину пустынь. Бывал в Даниловом монастыре у отца Евлогия, знал архимандрита Павла (Груздева).

В конце 1960-х годов, познакомился с Глебом Александровичем Каледой в семье Ефимовых, он еще не был священником, рассказывал о своих фронтовых годах. Помню, как в воскресенье утром к ранней обедне в Обыденский храм по переулкам от метро «Кропоткинская» стремительным шагом, как будто по воздуху, летит Глеб Александрович, а за ним бегом, вприпрыжку, как цыплятки, бегут его детки. С отцом Димитрием Смирновым мы учились в одном классе в семинарии. С отцом Аркадием Шатовым (теперь — епископом Пантелеймоном), с отцом Николаем Лихомановым (теперь — епископом Вениамином) мы знакомы больше 30 лет. В начале 1980-х я познакомился с отцом Анатолием Фроловым, с отцом Николаем Балашовым (тогда они еще не были священниками) и многими другими.

— Как Вы с ними встречались и как Ваше общение происходило?

— В молодости мы были подвижными, много ездили. С епископом Стефаном (Никитиным) меня познакомил в 1962 году духовный сын моего деда Владимир Николаевич Щелкачев, который с ним вместе сидел в тюрьме. В Петербурге я знал отца Евгения Амбарцумова, в молодости близкого отцу Павлу (Троицкому), и его семью. Они меня отвели к архиепископу Тихвинскому Мелитону (Соловьеву, † 1986). С протоиереем Виктором Шиповальниковым († 2007) мы общались с начала 1980-х годов и до самой его смерти. В последние годы мне пришлось его причащать, участвовать в отпевании. Отец Виктор был тайным хранителем дивеевских святынь, в том числе иконы Божией Матери «Умиление». В течение десяти лет Господь сподобил меня регулярно бывать и молиться у этой чудотворной иконы.

— Какими Вам запомнились 80-е годы?

— В первые десять лет после хиротонии я успел послужить в трех храмах. Из первого храма меня «попросили» уже через полгода. Длинная очередь на исповедь и поток молодых людей, которые постоянно на службу приходят, всех, конечно, пугали. Нужно было их исповедовать, с ними разговаривать, общаться. Тем более что ничего тогда и делать в Церкви было нельзя, кроме как служить, молиться и разговаривать.

Когда я остался без места, у меня уже было четверо маленьких детей. Но я не испытывал никаких проблем, не было и грустных переживаний. Отец Всеволод позвал меня служить к нему в храм. Я служил в Николо-Кузнецком храме и был счастлив, что могу служить с отцом Всеволодом. Но это продолжалось недолго. Через полтора месяца меня назначили в храм на Преображенском кладбище. Выдали указ, что я временно назначаюсь клириком Успенского храма на Преображенке, но при этом было сказано, что, возможно, это будет постоянно. И я там остался почти на пять лет.

Но молодежь, ходившая в Коломенское, приехала за мной на Преображенку. Меня стали спрашивать: «В чем дело?» Я просто служил, исповедовал, крестил, венчал и ничего предосудительного не делал. Тем не менее меня несколько раз вызывали в исполком. Недовольство продолжало расти, и через пять лет меня перевели в Вешняки.

Храм Успения в Вешняках находится на другой окраине Москвы. Душно, давка, выдавливали стекла из икон. Каждое воскресенье выносили бабушек и вызывали «скорую помощь». Народ был самый простой, и на праздники вокруг всего храма стоял кольцами. Но молодежь мою все-таки заметили, она и сюда пришла вслед за мной. Говорят: «Зачем эта молодежь-то сюда приехала? Пусть она сюда не ходит». «Что же, мне выйти и сказать: не приезжайте больше в храм?» «Да, пусть ходят по своему месту жительства». Молчу. Через некоторое время опять говорят: «Уполномоченный спрашивает: как там ваш Воробьев? Исправляется или нет?» «Ну и что же вы ответили?» «Сказали, что уже на 70% исправился». «Почему же не на все 100?» «Ну нельзя же так, сразу».

В Вешняках было много хорошего. Наконец-то удалось создать хор, который впоследствии стал основой факультета церковного пения в ПСТГУ. Тогда у нас начали петь подростки. Дети занимались пением на квартирах, потому что в храме детям петь было нельзя. Но в 1990-1991 годах мы выпустили первую пластинку детского церковного хора. Это было событие.

— Помню, замечательное песнопение на ней «Благодатный дом»… На рубеже 90-х ярким событием стали Ваши лекции и затем катехизаторские курсы, а также создание Братства во имя Всемилостивого Спаса…

— Еще в конце 1980-х мы прочитали первый цикл из четырех лекций в кинотеатре около дома отца Димитрия Смирнова на юго-западе. Второй цикл провели на Красной Пресне. Затем арендовали Дом культуры железнодорожника у трех вокзалов и стали читать годовые циклы. Через два года слушатели нам сказали: «А нельзя ли что-то более серьезное сделать?» И мы решили создать катехизаторские курсы. Как раз в это время образовался Союз православных братств. Наше Братство во имя Всемилостливого Спаса, объединившее священников, связанных с отцом Павлом (Троицким) и отцом Всеволодом, стало многочисленным и сильным. Его бессменным председателем до самой своей кончины был Н.Е. Емельянов. На учредительном собрании СПБ было организовано 15 секций, мы взяли на себя образовательную секцию и сделали катехизаторские курсы. Их первым руководителем выбрали священника Глеба Каледу.

Вскоре стало ясно, что среди 15 секций СПБ по-настоящему работают только две: образовательная и благотворительности. Тогда на их основе были созданы два новых Синодальных отдела: религиозного образования и катехизации и благотворительности и социального служения. Отец Глеб был талантливый организатор и возглавил ведущий сектор Отдела религиозного образования.

Меня избрали ректором катехизаторских курсов, и через некоторое время курсы мы преобразовали в богословский институт. Патриарх Алексий II согласился стать его учредителем, и институту было присвоено имя святого Патриарха Тихона.

— Как менялись задачи Свято-Тихоновского института? Как Вы оцениваете его деятельность за эти годы?

— Когда я поступил в семинарию, то старший инспектор архимандрит Александр (Тимофеев), будущий ректор МДАиС, как-то раз меня спросил: «Что нужно сделать для того, чтобы наша духовная школа двинулась вперед в своем развитии?» Я ответил, не задумываясь: «Нужно пригласить профессоров из университета». «Пиджачников?» «Да, пиджачников». «Ну, пиджачники — это не то».

В семинарии мне стало понятно, что таким, как я, в духовных школах места нет: у меня уже было трое детей, поступить на очное отделение мне удалось только чудом, но долго учиться я не мог — надо же семью кормить. И на заочное отделение я поступить не мог, потому что туда принимали только клириков. Путь к получению сана был закрыт для зрелых, целеустремленных людей, которые серьезно выбирают путь священнического служения. Поэтому наш институт на начальном этапе был ориентирован на вечерников, которые жили в Москве, стремились к священству, но не могли получить образование без отрыва от работы. Именно такие люди шли к нам в первые годы. Духовные школы тогда не смогли разобраться в ситуации и расценили нашу инициативу как «конкуренцию». На самом деле у нас был разный контингент. Туда шла неженатая молодежь, а к нам шли прежде всего семейные люди. И мы на самом деле друг другу не мешали.

Кроме того, было ясно, что в начале 1990-х настало время, когда Церковь должна заняться молодежью. Об этом незадолго до своей смерти, в 1983 году говорил отец Всеволод Шпиллер: «Скоро советская власть рухнет и в храмы хлынет молодежь. А кто ее будет встречать? Встречать ее у нас некому…» Молодежь действительно хлынула в Церковь, и самое главное место, где нужно работать с молодежью, — это образовательные учреждения, школы и вузы.

Если говорить о достижениях, то, пожалуй, одним из самых важных результатов нашего университета стало осознание необходимости лицензирования и аккредитации образовательной деятельности Церкви и разработка поликонфессиональных образовательных стандартов. Это было серьезной частью большой работы по легализации церковной жизни в современной России. Сегодня многим это кажется очевидным, но в начале 1990-х ситуация была принципиально иная. Не без труда, но все же удалось наладить диалог с Министерством образования России и узаконить православное образование как таковое.

Слава Богу, в Церкви нашлось много замечательных преподавателей. Первые годы они трудились практически бесплатно. Не было денег, не было помещений. Хочется всем труженикам того героического периода — совершителям этого подвига выразить свой восторг и искреннюю благодарность за все то, что было сделано общими силами. Это было живое церковное дело.

— Как Вы оцениваете реакцию Церкви на создание богословского института? Какие результаты деятельности университета Вы можете назвать?

— Конечно, не секрет, что даже внутри Церкви сначала нашлись люди, которые смотрели на нас с подозрением. Они думали, что институт затеяли какие-то авантюристы, которые хотят все менять и «обновлять». Но оказалось, что наша деятельность крайне необходима и востребована не только в столице, но и на периферии. К концу 1990-х «филиалы» института открылись в 13 епархиях. Первым открылся «филиал» в Екатеринбургской епархии. Эти 13 пунктов обучения очень много дали для развития епархиальной жизни. В епархиях, где не могли найти ни одного человека для работы в отделе религиозного образования, благодаря филиалам такие люди появились и стали своего рода закваской. Многие стали работать в открывающихся духовных семинариях, а после утверждения конфессионального стандарта стали создаваться кафедры теологии. Сейчас в России действуют более 40 кафедр православной теологии, причем большая часть — в государственных университетах. Значит, подготовленные в ПСТГУ кадры пригодились.

Активная кафедра теологии способна значительно повлиять на духовную атмосферу всего университета, как показал наглядный опыт целого ряда губерний. Это настоящая и плодотворная миссионерская работа. За годы своей деятельности университет выпустил примерно 3,5 тыс. выпускников, из которых сейчас уже более трехсот служат в священном сане, организовал и провел силами преподавателей и студентов порядка ста миссионерских поездок в отдаленные регионы России, множество трудовых лагерей, конференций, кратковременных курсов, выездных лекций и т.п. Подготовлены и изданы около тысячи наименований научных книг, учебников, учебно-методических пособий, исторических исследований. В компьютерной базе данных, созданной Н.Е. Емельяновым, собраны материалы более, чем о 33 тыс. пострадавших за веру во время гонений. С самого начала жизни университета работают факультет церковных художеств — большая иконописная школа и факультет церковного пения. Можно многое еще перечислять, но особенно хочется отметить периодический рецензируемый «ВАКовский» научный журнал «Вестник ПСТГУ», добротные кандидатские и докторские диссертации, наконец, ежегодный цикл олимпиад и конкурсов, проводимых ПСТГУ. Общероссийская олимпиада по православной культуре в этом году охватила около ста тысяч школьников.

— Как за эти 20 лет изменились студенты? Что пришлось менять в учебном процессе?

— Кардинально изменилась и ситуация в целом, и контингент учащихся. Теперь в университет поступают выпускники школ, доля вечерников заметно уменьшилась, хотя количество остается примерно прежним. Если раньше все студенты мужского пола хотели стать священниками, а женщины — работать в храмах, то теперь учащаяся молодежь определяется не так быстро. Они хотят быть православными и получить хорошее образование. Им нужен широкий спектр возможностей. Мы пошли по пути увеличения количества специальностей и направлений, повышая одновременно уровень образования, сейчас в университете студенты учатся на десяти факультетах. С другой стороны, нам удалось возродить ПСТБИ — Православный Свято-Тихоновский Богословский институт, имеющий организационно-правовую форму «религиозная организация». Он существует вместе с негосударственным образовательным учреждением ПСТГУ как высшая пастырская школа — духовная школа для тех, кто нацелен на рукоположение в священный сан. Такие выпускники будут получать сразу два диплома: университетский государственного образца и диплом духовной школы, свидетельствующий о подготовке к принятию сана.

— Какие проблемы церковной жизни Вы считаете наиболее существенными? Волнует ли Вас что-то в современной жизни?

— Думаю, что всему свое время. Ребенок не может родиться без ущерба за шесть месяцев, требуется девять. И наследие ХХ века не может быть преодолено мгновенно. Это касается и сознания людей, и правовой базы, и образовательного уровня внутри Церкви.

Хотелось бы, чтобы в Церкви серьезнее осознавали необходимость образования. У нас иногда думают, что хорошее образование не особенно нужно: «Что я, буду с бабками по-английски разговаривать?» К сожалению, такого рода аргументы до сих пор, хотя уже и реже, но приходится слышать. Но в наше время без культуры, без образования невозможно быть миссионером, а ведь Церковь должна выполнять заповедь: идите, научите все народы (Мф. 28:19). Священник должен быть носителем подлинной культуры, и не только священник. Нужно, чтобы верующие люди могли работать на любой работе. Только так можно будет разрушить стену между Церковью и обществом. Общество должно видеть, что Церковь не дремучая тайга. Наоборот, она сокровищница культуры, хранительница всего самого лучшего. Тогда откроется новая страница в жизни нашего народа. Скорее бы это понимание приходило в нашу жизнь!

И очень хочется, чтобы меньше было подозрительности. Недоверие является тяжелым наследием советского прошлого. Многие помнят, как еще недавно люди были склонны везде видеть тайных агентов КГБ: все прослушивается, везде подсматривают, все доносят. Подозрительность и недоверие друг к другу — это зло, которое больно ранит, несет в себе разрушительную энергию. Разве мы, русские, не имеем права быть талантливыми, умными, самостоятельными? Если делается что-то хорошее, то это обязательно должно быть чужим? Почему к хорошему всегда должно быть подозрительное отношение?

Теперь самое трудное время во многом позади. Мы благодарим нашего Святейшего Патриарха за отеческое отношение, наше Священноначалие за поддержку, всех помощников, благотворителей, жертвователей, соработников, которые поверили, вошли в наш труд, вложили свою лепту. Теперь у нас есть учебные корпуса, библиотеки, общежитие, столовые. Наш университет для многих стал родным домом. Мы же всегда жили и живем, трудились и трудимся в Церкви и для Церкви. И нет у нас большей радости, чем жизнь во Христе, иного стремления, кроме как послужить Христу и быть верными Ему во всем.

Беседовал Сергей Чапнин

«Церковный вестник»

ВОРОБЬЕВ ВЛАДИМИР НИКОЛАЕВИЧ

Протоиерей Владимир Воробьёв

Воробьёв Владимир Николаевич (род. 1941), митрофорный протоиерей, настоятель Московского храма святителя Николая Чудотворца в Кузнецах, профессор, ректор Православного Свято-Тихоновского гуманитарного университета, заместителель председателя по вопросам лицензирования, аккредитации и стандартам Учебного комитета Русской Православной Церкви, секретарь Синодальной комиссии по канонизации святых, член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви

Родился 28 марта 1941 года в Москве. Его отец преподавал на философском факультете МГУ, дед — протоиерей Владимир Воробьёв — был благочинным, настоятелем московского храма святителя Николая в Плотниках на Арбате.

В 1959–1965 годах учился на физическом факультете МГУ. В 1973 году получил учёную степень кандидата физико-математических наук, был принят на работу в Вычислительный центр АН СССР.

В 1978 году поступил в Московскую духовную семинарию, которую заочно окончил в 1980 году, в 1982 году окончил Московскую духовную академию.

18 марта 1979 года был рукоположен во диакона, 30 апреля во священника.

Служил в храме Казанской иконы Божией Матери в Коломенском, затем в Никольской церкви у Преображенского кладбища. В 1984 году переведён в Успенский храм в Вешняках, в 1990 году — в храм святителя Николая Чудотворца в Кузнецах, в 1997 году назначен настоятелем Николо-Кузнецкой церкви и приписного к ней храма Живоначальной Троицы в Вешняках, который был открыт и восстановлен под его руководством.

В октябре 1990 года участвовал в создании братства во имя Всемилостивого Спаса, со временем превратившегося в одно из крупнейших братств в России (в 1994 опекало 14 храмов, из которых 13 восстанавливались). Стал духовником братства. Под его руководством были созданы православная общеобразовательная и воскресная школы, детские лагеря, столовая для бедных, книжный магазин «Православное слово».

В конце 80-х годов вместе с другими священниками организовал православный лекторий. В январе 1991 года на основе лектория открылись богословско-катехизаторские курсы, в мае того же года был избран ректором курсов. По его инициативе и по благословению святейшего патриарха Московского и всея Руси Алексия II курсы в 1992 году были преобразованы в Православный Свято-Тихоновский богословский институт (ПСТБИ), (с 2004 года Православный Свято-Тихоновский гуманитарный университет). Оставаясь ректором, в 1997 году удостоен звания профессора. В университете читает лекции по предметам «Введение в литургическое предание Православной Церкви» и «Пастырское богословие». Под его руководством в ПСТБИ был разработан государственный образовательный поликонфессиональный стандарт по теологии, ставший основой для открытия специальности «Теология» в государственном классификаторе и создания теологических факультетов и отделений в государственных вузах.

Является одним из организаторов изучения истории Русской Церкви в XX веке и прославления новомучеников Российских. Возглавляет в ПСТГУ Отдел новейшей истории Русской Православной Церкви, который проводит большую работу по сбору материалов о гонениях на Православную Церковь в России в 20–40-х годов XX века и издает научную серию «Материалы по новейшей истории РПЦ» (с 1994). В 1998 году вошёл в синодальную Комиссию по канонизации святых, активно участвовал в подготовке масштабной канонизации новомучеников и исповедников Российских на Архиерейском юбилейном Соборе Русской Православной Церкви 2000 года.

Является заместителем председателя по вопросам лицензирования, аккредитации и стандартам Учебного комитета Русской Православной Церкви, членом синодальной богословской комиссии, Издательского совета Московской Патриархии, научно-редакционного совета по изданию «Православной энциклопедии», других церковных и светских научно-образовательных объединений и организаций.

С 27 июля 2009 года член Межсоборного присутствия Русской Православной Церкви.

22 октября 2015 года был назначен секретарём Синодальной комиссии по канонизации святых .

Автор многих работ по новейшей истории РПЦ, литургическому преданию Церкви, пастырскому богословию.

Награды

  • набедренник
  • камилавка
  • наперсный крест
  • палица
  • наперсный крест с украшениями
  • медаль свт. Иннокентия Московского (2000)
  • орден свт. Иннокентия, митр. Московского 3-й степени (2001)
  • медаль прп. Сергия Радонежского
  • митра (3-4 апреля 2004, от патриарха Алексия II, к празднику Святой Пасхи 2004 года за усердное служение Церкви Божией )
  • медаль прп. Серафима Саровского 2-й степени (2007)
  • право служения Божественной литургии с отверстыми Царскими вратами до «Херувимской» (20 апреля 2009, от патриарха Кирилла)
  • право служения Божественной литургии с отверстыми Царскими вратами до «Отче наш…» (21 апреля 2014, от патриарха Кирилла )

Светские

  • медаль «В память 850-летия Москвы» (1997)
  • медаль «За заслуги перед Отечеством» 2-й степени (2000)
  • нагрудный знак «Почетный работник высшего профессионального образования Российской Федерации» (2001)
  • почетная грамота Министерства образования РФ (2007)

Сочинения

Использованные материалы

  • Воробьев Владимир Николаевич// Православная Энциклопедия, том 9, стр. 366-367
  • Биография на официальном сайте Русской Православной Церкви:

«Журнал № 72», Журналы заседания Священного Синода от 22 октября 2015 года, официальный сайт Русской Православной Церкви,

Святейший Патриарх удостоил церковных наград ряд священнослужителей Москвы, Архив официального сайта Московского Патриархата 1997-2009, 3 апреля 2004 года:

Ректор ПСТГУ награжден медалью св. прп. Серафима Саровского, сайт ПСТГУ, 03 октября 2007 года:

Святейший Патриарх Кирилл возвел председателя Отдела внешних церковных связей епископа Волоколамского Илариона в сан архиепископа, официальный сайт Русской Православной Церкви, 20 апреля 2009 года:

В понедельник Светлой седмицы Предстоятель Русской Церкви совершил Литургию в Успенском соборе Московского Кремля, официальный сайт Русской Православной Церкви, 21 апреля 2014 года:

Торжественный акт ПСТГУ в Храме Христа Спасителя возглавил Святейший Патриарх Алексий, официальный сайт Русской Православной Церкви, 5 декабря 2007 года:

Протоиерей Владимир Воробьев: «Народ наш нужно просто не обижать»

– Отец Владимир, хотелось бы начать с разговора о главном деле вашей жизни – об университете. Почему вы вложили все свои силы в создание института, затем университета, а не в преподавание в уже существующем учебном заведении, например в Московской духовной академии?

– Представьте себе ситуацию в нашей стране и в Церкви, когда началась Перестройка. Вдруг рухнула почти вековая советская система, явилась свобода, но было совершенно неясно, что будет дальше.

События развивались стихийно. Народ, уставший от советской идеологической жвачки, жаждал услышать свободное слово Церкви. Ведь при советской власти даже евангелие «достать» было очень непросто.

Отвечая на эту «жажду слышания Слова Божия», как говорил святитель Игнатий Брянчанинов, мы – молодые тогда священники, открыли лекторий. В нем читали самые разные лекции о Православии, а потом отвечали на бесчисленные вопросы.

Сначала мы ничего не планировали, а делали то, что казалось необходимым в тот момент. Наши слушатели стали нас просить устроить систематическое образование: сначала мы открыли катехизаторские курсы, потом – опять-таки по просьбам учащихся – превратили их в Богословский институт. Позже наш институт получил аккредитационный статус университета.

Всё происходило настолько естественно, что было ясно: это нужно делать.

В ходе этой образовательной деятельности стало понятно, что наши духовные школы, занимаясь почти исключительно подготовкой только будущих клириков, иконописцев и певчих в условиях интерната, принимая только мужчин, не имеющих канонических препятствий для рукоположения, не могут удовлетворить запрос всего церковного общества. Большинство людей, желающих получить православное богословское образование, там учиться не может.

Вот для таких людей, остававшихся «за бортом духовных школ», мы всё и делали.

Сначала в духовных школах думали, что мы у них отберем абитуриентов, но вскоре стало ясно, что это совсем не так, потому что вечерники, составлявшие у нас основной контингент, не имели возможности к ним поступить. Но оказалось, что именно эти вечерники в большинстве своем являются сформировавшимися, созревшими, имеющими жизненный опыт людьми, решившими оставить все свои дела и посвятить себя на служение Богу. Из них вышли очень многие хорошие священники.

Стали поступать к нам и женщины, девушки, и стало ясно, что нужны не только богословский, певческий и иконописный факультеты, но и миссионерский, педагогический, потом еще исторический, филологический – так постепенно вырос университет.

– В чем на сегодня состоит основное отличие образовательной модели университета от образовательной модели наших семинарий и духовных академий?

– С самого начала мы ориентировались именно на университетское образование, потому что наши первые преподаватели были выпускниками Московского университета. По собственному опыту нам была известна модель университетского образования. Её мы и хотели реализовать для образования богословского.

– В чем её отличие от семинарской модели образования?

– Темп, ритм, лекционная система, тогда еще новая для семинарии. Сессии, зачеты, семинары, студенческие и научные конференции. В таком, традиционном для университета виде мы строили обучение.

Семинария раньше была только промежуточным учебным заведением между академией и училищем, она давала среднее образование. Мы стали строить высшее университетское образование. Кроме того, у нас вначале не было общежития, студенты, как обычно, жили вне вуза.

– В университете ведется еще и интенсивная научно-исследовательская работа?

– Да, конечно. И научная работа, которой в духовных школах очень не хватало, и практика. Обязательно пишутся дипломные работы – поначалу они тоже не требовались от семинаристов. Теперь многие семинарии стали высшими учебными заведениями, может быть, и наш пример воодушевил их на такое развитие.

– А большой ли процент выпускников принимает духовный сан, становится священниками?

– Точную цифру назвать трудно, потому что рукоположения совершаются не сразу после окончания университета, а во времени. Выпускники обычно уходят от нас мирянами, а через какое-то время рукополагаются.

Думаю, что на сегодняшний день из наших выпускников примерно 600 стали священниками.

Это, наверное, значительное большинство среди тех выпускников, которые поступали в университет, желая стать священнослужителями и не имея к этому канонических препятствий. При этом они все имеют дипломы о высшем богословском образовании государственного образца. Это значит, что государство на легитимном уровне признало православное богословское образование.

– Православное образование – модно ли это в нашем обществе?

– Нельзя сказать, что наше образование является модным. В перечне трудовых специальностей нет графы «теолог». Получается, что теологи, не ставшие священнослужителями, как бы «по определению» должны работать не по специальности.

Те, кто не становятся священниками, трудятся в самых разных областях. Кто-то преподает, кто-то занимается наукой. Кто-то идет в СМИ или на административную службу. Некоторые находят работу, никак не связанную с богословским образованием. Один наш выпускник, причем хороший, работает в банке, кто-то устроился в офисы. В вузах наши специалисты бывают востребованы, потому что у них есть кругозор, которого не хватает в светских гуманитарных вузах. Например, наши выпускники нередко с успехом поступают в аспирантуру МГУ.

Мы не жалеем о том, что наши выпускники работают в светских учреждениях, потому что уверены: православные люди, грамотные, интеллигентные, думающие нужны всюду. Они необходимы нашей стране и нашему народу. Такие люди приводят к вере других, это факт.

– Чему, по Вашему мнению, совершенно необходимо научить молодых священников?

– Конечно, мы хотим, чтобы у них была глубокая, продуманная вера. Чтобы они были по-настоящему образованными людьми, имеющими богословские знания, знающими историю Церкви. Но самое главное для священника – его духовная жизнь. Если человек не стремится всем сердцем служить Богу, жить чисто, его в священники рекомендовать нельзя.

– В чем сегодня состоит особая сложность пастырского служения? Теперь не требуется исповеднический подвиг, как это было в советское время. В чем основная трудность?

– Исповедничество можно понимать по-разному. Сейчас в нашей стране нет преследований за веру, но всё равно священнику приходится «плыть против течения», потому что весь мир сегодня движется не ко Христу, а от Христа.

Даже не формулируя каких-то явных антицерковных целей, современное общество по большей части устремлено в сторону «от Церкви». Священник живет в обществе, среди людей, ему постоянно нужно выдерживать напор этого «течения», которое всё время стремится его куда-то «снести».

Священник должен жить по принципам, отличным от тех, по которым живёт большинство мирян. Прежде всего, он не должен заботу о достатке ставить «во главу угла» в своей жизни.

Настоящая священническая жизнь, служение Богу в широком смысле всегда бывает исповедническим подвигом. А в узком смысле мы называем исповедниками тех, кто во время гонений пострадал за веру во Христа, но не до смерти.

– А как быть с содержанием семьи?

– Священник должен жить на то, что Бог пошлет. Когда священник искренне служит, то Господь помогает, прихожане не оставляют. Лучшим ответом на этот вопрос являются слова пророка Давида: «Я был молод и состарился, и не видел праведника оставленным и потомков его – просящими хлеба».

– Вы, руководствуясь этими словами, в самое голодное время отменили плату за требы?

– Да, мы так воспитаны были. Я никогда не мог представить, как можно брать деньги за совершение святых таинств.

– Это было, наверное, очень сложное решение, потому что оно касалось не только вас…

– К моему удивлению, это решение оказалось очень простым. Я только сказал своим собратьям: «Давайте не будем брать деньги за таинства, которые мы совершаем». И все сразу согласились. Мы тут же повесили соответствующее объявление.

Доход нашего храма буквально «рухнул». Кто-то сказал: «отец Владимир сошел с ума».

Прошло очень короткое время, и Господь послал нам благотворителей, которые до сих пор содержат наш университет, а в наших храмах отремонтировано теперь буквально всё – поменяли крышу, полы, окна, систему отопления, электропроводку, заново позолотили иконостасы, всю территорию благоустроили, построили дома. Мы бы никогда столько денег в храме не получили, если бы брали плату за требы. Господь сторицей воздает тем, кто трудится в Церкви бескорыстно.

– Отец Владимир, вы – выпускник физфака МГУ, кандидат физико-математических наук, сотрудник вычислительного центра Академии наук СССР, как вы оцениваете сегодняшнее состояние высшего образования в целом в нашей стране?

– Я не достаточно осведомлен в числовых оценках проводившихся в последние десятилетия реформ образования, но мне кажется, они не только не достигают декларированных целей, но и не приносят существенной выгоды нашему государству.

Боюсь, что проведение самих реформ стоит больше, чем стоило дореформенное образование. Кроме того, качество образования, которое было в нашей стране до реформ, было достаточно высоким, и я не уверен, что оно стало лучше в результате реформ. Реформы, конечно, нужны, т.к. жизнь не стоит на месте, но осуществить действительно разумные улучшения в такой огромной системе, какой является образование в нашей стране, не так-то просто.

Сейчас мы видим, что создана колоссальная бюрократическая система и в центре, и на местах, сама поглощающая огромные средства и заставляющая образовательные учреждения работать на себя в гораздо большей степени, чем раньше. Мы все буквально тонем в море бумаг – отчетов, предписаний, положений, непрерывно меняющихся требований. Заниматься реальной работой – образованием, наукой становится просто некогда. И результат налицо – качество нашего образования повсеместно снижается. Думаю, это особенно заметно и особенно трагично в области естественных наук и высоких технологий.

– А в чем Вы видите принципиальные проблемы современного общества, воспитания нового поколения?

– Общество стало другим. Современные дети уже в школе все больше думают и говорят о деньгах. Студенты думают о деньгах. Все ориентируются на будущие высокие заработки. Больше всего современную молодежь интересует именно материальная жизнь. Когда мы учились, нас интересовала наука. Я вообще никогда о деньгах не думал. Когда еще не был священником, тоже никогда не искал себе высокую зарплату. Выбирал такое место, чтобы меньше платили, но интереснее было бы работать.

Многие так жили, о деньгах, как теперь, никто не думал, хотя уровень жизни у нас был намного ниже, чем теперь.

Видимо, есть такая закономерность: потеряв духовную высоту жизни в православной вере, наш народ оказался на более низком уровне, будучи в некотором смысле увлечен идеологией, насаждавшейся коммунистами. А, разочаровавшись в идеологии, опустился еще ниже на уровень одних только материальных интересов.

– Что сегодня больше всего беспокоит, если говорить о проблемах с образованием? Вроде бы не сильно поменялись учебники, вроде бы многие учителя остались еще с советского времени…

– Уровень очень снизился просто потому, что многие талантливые преподаватели, талантливые ученые уехали. Мы переживаем своего рода исход из России. Наша наука, наше образование в значительной своей части уехали в Америку, в Европу и там оказались очень востребованными. А на Родине наши ученые, инженеры не могут найти места, где будут реализованы их таланты.

Ну и смена парадигмы, как говорят. У нашего общества теперь другие ценности. Ученость, образованность теперь не в чести. Главный вопрос ни «во что ты веришь?», ни «чем ты занимаешься?», а «сколько ты получаешь? какой у тебя доход?».

– Это вопрос даже не столько о богатстве, сколько о том, как жить и работать на деньги, которые платят…

– Вопрос, конечно, важный: как жить, как семью свою содержать, где жить и как квартиру получить, но есть и другое. Даже если человек не думает об условиях жизни. Условий для работы нет! Нет того уровня науки, который был раньше. Прежде наша наука была на первом месте в мире, а сейчас нет.

– А что вы думаете о реформе Академии наук, которая проводится последние три года?

– Понятно, что имеет место застой. Он начался еще при советской власти. Возникли какие-то маргинальные направления в жизни Академии наук. Нельзя сказать, что не было причин ставить вопрос о реформах. Вопрос в том – какие реформы? Нужно же преобразовывать так, чтобы главное не потерять, чтобы стало лучше, а не хуже. Я не уверен, что это получается.

Академия наук является огромной структурой, которая накопила колоссальный научный потенциал, создала мощную научную школу. С ней обращаться легкомысленно нельзя. Школа всегда держится на старшем поколении, которое, может быть, уже не столь активно творчески, но является носителем бесценного опыта. И, как в семье уважают дедушку, бабушку, отца и мать, так и в любом учреждении, в любом обществе необходимо ценить старшее поколение. Кроме того, у старшего поколения есть имидж, что тоже очень важно.

– Есть ли сегодня какое-то взаимодействие между наукой церковной и наукой светской? Можете ли вы рассказать о каких-то интересных примерах?

– Есть, конечно. Больше всего это заметно в русской истории, потому что история России неразрывно связана с историей Русской Церкви. Эта связь была абсолютно забыта в советское время, и вся история России оказалась в значительной степени фальсифицирована. Сейчас этот пробел может быть восполнен, историки это понимают, они очень интересуются историей Церкви. Даже на историческом факультете МГУ открылась кафедра истории Церкви.

Подобным образом обстоит дело и на философском направлении. Философия при советской власти была настолько партийной дисциплиной, что теперь не просто вернуться к русской религиозной философии, но определенный задел есть. Русской религиозной философией занимаются теперь и в светских вузах. Многим в наше время интересна церковная наука, потому что она тоже движется вперед.

– При вашем самом активном участии удалось ввести теологию в список научных дисциплин ВАК, какое это имеет значение? Расскажете о том пути, который пришлось пройти?

– Без ложной скромности скажу, что это действительно главным образом результат работы нашего университета. Мы боролись с самого начала за то, чтобы исчезло противопоставление между светским образованием и образованием религиозным.

В прежнем законе «О свободе совести» было четко написано, что религиозное образование – это подготовка клириков, что, конечно, не может соответствовать действительности. Религиозным образованием является любое образование, которое основывается на религиозном мировоззрении. Такое образование при советской власти было полулегальным – оставались только три духовные школы, и их дипломы государством не признавались.

– То есть оно было в рамках только немногочисленных учебных учреждений?

– Только в семинариях и в духовных академиях. С огромными трудами нам удалось сделать религиозное образование вполне легитимным и доступным. Сегодня в программу светской школы включены «Основы православной культуры», существуют православные школы, православные вузы, кафедры теологии в светских вузах, разработан профессиональный государственный стандарт по теологии. Теперь теология есть и в системе ВАКа.

Принято решение об учреждении ученых степеней – кандидата и доктора теологии. Сейчас мы находимся на стадии создания православного диссертационного совета по теологии и экспертного совета по теологии в ВАКе. Значит, воздвигнутая Лениным и большевиками стена — декрет об отделении школы от Церкви – разрушена.

– Свято-Тихоновский университет много сделал в области изучения житий новомучеников и исповедников российских. Как вам кажется, на сегодняшний день стало ли почитание новомучеников, исповедников значимой составляющей нашей церковной жизни?

– Стало, но далеко не достаточно! Раньше я имел лишь приблизительное представление о том, в какой мере распространено почитание новомучеников. Осенью меня неожиданно назначили секретарем Синодальной комиссии по канонизации святых, и хотя я состою ее членом уже 18 лет, но на новой должности передо мной открылся другой горизонт.

Мы получаем каждую неделю пачку новых дел для рассмотрения в комиссии вопросов о канонизации ранее не канонизованных подвижников. Эти дела присылают из самых разных регионов епархиальные комиссии. Значит во многих епархиях эта работа идет, но, думаю, пока это – только начальная стадия.

– А в повседневной жизни? Вот я читаю, что мало детей называют именами новомучеников, мало всё равно люди знают, мало интересуются. Вы видите какой-то выход?

– В нашем храме много людей с именами новомучеников. Понемножку, конечно, расширяется почитание. С другой стороны, это же не так легко. Это то, что входит в сознание не неделями-месяцами, а годами-десятилетиями.

– Почему?

– Церковь, во-первых, слава Богу, консервативна. В Церкви очень большую роль играет традиция и привычка. Люди привыкли к почитанию святителя Николая, преподобного Сергия, преподобного Серафима, но как это произошло? Это складывалось десятилетиями, а то и веками! Например, преподобный Серафим был канонизирован через 70 лет, а священномученика Гермогена прославили только через 300 лет после кончины. Почитание крестителя Руси, князя Владимира как святого утвердилось только при Александре Невском. Хотя во многих княжествах его почитали святым уже в XI веке.

В сознании новых поколений почитание святости утверждается не быстро. Очень многое зависит от старшего поколения, а это современное старшее поколение было воспитано вне Церкви. Они не могут, не умеют передать почитание новомучеников, т.к. сами с детства их не почитали.

Протоиерей Владимир Воробьев

Помню, в детстве я как-то нашел дома фотографию 20-х годов прошлого века: посередине был изображен Патриарх Тихон, а рядом митрополиты Кирилл, Агафангел, Петр, архиепископы Федор (Поздеевский), Илларион (Троицкий) – ближайшие сподвижники Патриарха Тихона. Я спросил отца, и он мне рассказал о каждом из них, и я с детства их полюбил.

О канонизации тогда и мечтать было невозможно, а для меня они уже были святыми.

Нынешние родители часто не готовы передавать церковные традиции детям, не умеют воспитывать детей в церковном мировосприятии. Хочу заметить, что нередко они не могут даже научить детей молиться Богу. Либо заставляют детей ходить на всю всенощную, простаивать её целиком, либо, наоборот, разрешают им вообще не молиться.

– Как учить детей?

– Учить нужно, ориентируясь на возможности ребенка. Сначала приводить в Церковь причащаться, на праздники, постепенно ребенок врастает в церковную жизнь, и ему открывается ее полнота. Должны появиться интерес и желание. А современные родители часто отбивают охоту ходить в храм с детства.

– Сегодня немало говорят о новой популярности Сталина. Совсем недавно, 5 марта мы видели активное возложение венков, где-то даже иногда молебны служат. Вы сами наблюдаете ли что-то подобное и как, думаете, к этому стоит относиться сегодня?

– Я с этим непосредственно сталкиваюсь, конечно, мало, потому что большая часть моей жизни проходит в храме, в университете, у нас ничего такого нет. Но когда выйдешь на улицу, то приходится видеть портреты на окнах автобусов или еще где-нибудь, или в интернете читаю новости и узнаю о том, что происходит.

Отчасти это естественно, потому что наш народ, несмотря на все злодеяния сталинского режима, почувствовал при советской власти вкус некоторого равенства: в коммунальных квартирах жили почти все. Все могли лечиться бесплатно, образование было бесплатным для всех – и школьное, и высшее. Зарплаты – примерно одинаковые у большинства людей, по крайней мере, в одном масштабе.

Тогда было немыслимо, чтобы профессор или доктор наук получал в месяц 40 тысяч рублей, а ректор университета – 40 миллионов в год, т.е. примерно в 100 раз больше. Даже партийные чиновники столько не получали.

Нынешнее расслоение общества, когда люди разбогатели, получив, например, контроль над полезными ископаемыми, непонятно людям, помнящим ХХ век. Тогда нефть, газ или никель считались народным достоянием. Мы не знали, как доходы от них распределяются дальше, но у всех в сознание была заложена норма, что это – достояние народа. Доказательством тому служили равные возможности в обучении, в здравоохранении и так далее.

Конечно, неравенство очень болезненно воспринимается народом, особенно тогда, когда уровень жизни падает, и в то же время люди читают и видят, как расплодилась плеяда олигархов, и как коррупция проникла на все уровни жизни государства. Постоянно арестовывают министров, замминистров за хищения сотен миллионов долларов.

Подобная ситуация не может не влиять на народное сознание, и народ ищет выхода. Людям начинает казаться, что тогда было лучше, а про злодеяния советской власти многие уже не помнят или не знают.

– Еще, конечно, важнейший момент, что русский народ при Сталине выиграл войну. Нельзя сказать, что Сталин ее выиграл, ее русский народ выиграл, но, поскольку Сталин тогда возглавлял государство, ему многое приписывается, да?

– Ну да, хотя эта война одновременно является и трагедией русского народа, потому что масштаб наших потерь связан с отношением советской власти к своему народу. Сами немцы удивлялись, с какой безответственностью гнали русских солдат на верную смерть.

Суворов говорил: «воевать надо не числом, а уменьем». К сожаленью, нельзя сказать, что этот принцип соблюдался в Отечественной войне. Никогда в истории не было такого кровопролития. Сами же знаете, какое было количество убитых и раненых! Цифры русских потерь несоизмеримы ни с какими другими.

– Видите ли вы опасность в возрождении почитания Сталина?

– Да, конечно, потому что я знаю сталинский режим с другой стороны, знаю, чего стоила эта деспотия. Это был настоящий геноцид, политика советской, сталинской власти была антинародной, антицерковной, антирелигиозной. Атеизм всегда бывает гибельным для народа – и для культуры, и для традиционной нравственной жизни.

Государство должно быть на страже свободы граждан и охранять нравственность, а теперь по факту оказывается, что все больше предоставляется свободы для греха, для преступников, а нормы нравственности пересматриваются и отменяются. Это трагично.

– Можно несколько достаточно личных вопросов? На исповедь к вам всегда толпа! Помните ли вы своих чад? Как успеваете за несколько минут услышать и сказать самое важное?

– Большинство обычно исповедующихся у меня я хорошо знаю. Они приходят на исповедь достаточно регулярно. Поэтому сориентироваться, с кем как говорить, не очень трудно. С некоторыми людьми приходится говорить дольше, а многим живущим настоящей церковной жизнью не требуется подробная исповедь каждый раз, когда они хотят причаститься.

– Как вы снимаете напряжение рабочего дня?

– Когда я прихожу домой, меня обычно встречают внуки, бегут навстречу, радуются, что дедушка пришел. Все напряжение сразу проходит. Правда, скоро приходится снова садиться за компьютер, заниматься с электронной почтой, готовиться к следующему дню – всегда бывает много писем, документов и т.п.

– Радует ли вас весна?

– А почему бы она могла меня не радовать? Как может не радовать природа, красота Божьего творения? Все времена года по-своему хороши, но весна, когда вся природа оживает, расцветает, не может не радовать.

– Страшна ли смерть?

– Мы же знаем, что абсолютной, вечной смерти нет. Смерть – это одновременно переход или рождение в жизнь Царства Божия. Страшна поэтому не сама смерть, а греховность наша, неготовность предстать пред Богом.

– А бывает, что раздражаетесь на сотрудников и как боретесь с этим?

– Это нужно спросить моих сотрудников. Может быть, что раздражаюсь и не замечаю? Но вообще мне кажется, что раздражаться никогда нельзя, ни дома, ни на работе, вообще нигде. Нет у человека такого права. Разве мы сами без греха? Господь всем нам говорит: «Научитеся от Мене, яко кроток есмь и смирен сердцем».

– Страшно ли вам за детей и внуков?

– Боюсь, что на их время могут выпасть тяжелые испытания. Но если у них будет крепкая вера в Бога, то с Богом ничего не страшно. Знаете, как поётся в Церкви: «Господь крепость людям Своим даст»?

– Как вы думаете, что нашему современному обществу может помочь снять ту озлобленность и агрессию, которой сегодня так много?

– Нужно больше заботы о народе. Нужно, чтобы в каждом учреждении, в каждой организации, будь то школа, вуз – чтобы везде люди друг друга больше уважали и больше любили, чтобы было теплее жить.

Наш русский народ не избалован, неприхотлив, ему не так много надо — только не обижать его. Сейчас обида нарастает, и это очень плохо. Нужна любовь к своему народу и к своей Родине. Этой любви нужно учить и в семье, и в школе. Чем можно воспитать детей? Только любовью. Если у учителя нет любви, то это не учитель. Если у врача нет любви, это не врач. Так же и здесь – если правящий класс не любит свой народ, то рано или поздно государство развалится.

Беседовали прот. Александр Ильяшенко и Анна Данилова. Фото: Анна Данилова.

Видео: Виктор Аромштам